Мама умирает, а ты в отпуск? — рыдал муж, а

— Мама умирает, а ты в отпуск? — рыдал муж, а невестка уже везла свекровь в больницу, где ту ждал спектакль с разоблачением.

— Сынок, я сейчас умру, — произнесла Лидия Петровна и повалилась в кресло.

В её голосе дрожал мелкий, суетливый страх, будто она сама верила в собственную смерть. Она глядела на Андрея снизу вверх — бледная, с влажными седыми прядями на висках, держась за левую сторону груди так наигранно, словно репетировала в любительском театре.

Андрей бросился к ней.
— Мам! Что с тобой? Мама!

В прихожей стояли чемоданы, и из одного торчал синий пляжный зонт, как сигнальная ракета. Такси было заказано на час дня. Я стояла в дверном проеме кухни, сжимая кружку с остывшим чаем, и наблюдала за этой сценой с профессиональным интересом бывшего переговорщика, повидавшего сотни спектаклей с куда более талантливыми актерами.

Лидия Петровна не потела. У настоящего сердечного приступа есть характерный признак — холодный липкий пот от адреналина, который невозможно сдержать. У нее лоб был сухой, а бледность держалась на тональном креме. Я заметила следы пудры на воротнике блузки, когда она наклонилась, изображая удушье.

— Воды, — прохрипела она. — Сынок, воды.

Андрей метнулся на кухню, чуть не сбив чемодан, я слышала, как звенят стаканы. В эти секунды я смотрела на Лидию Петровну — и она смотрела на меня. Боли в ее глазах не было. Там был торжествующий, цепкий блеск, и в нем читалось: «Ты никуда не поедешь. Я победила».

Она улыбнулась мне. Беззвучно. Лишь уголками губ.

Я поставила кружку на столешницу и не спеша достала телефон.
Я поставила кружку на столешницу и не спеша достала телефон.

Андрей вернулся со стаканом воды, руки у него тряслись, вода проливалась на пол.

— Мамочка, попей, вот, вот…

Лидия Петровна взяла стакан двумя руками, но пить не стала. Держала его, как реквизит. Глаза закатила.

— Ой, не могу… сердце… давит…

Я набрала 112. Громко, чтобы слышали оба.

— Здравствуйте, женщине шестьдесят восемь лет, жалуется на сильную боль в груди, давящая боль слева, подозрение на инфаркт. Адрес… — я назвала адрес. — Да, сознание есть. Нет, раньше инфарктов не было. Да, гипертония есть. Ждем.

Андрей посмотрел на меня с ужасом и благодарностью одновременно.

— Правильно! Скорая! Скорая нужна!

Лидия Петровна вздрогнула. Этого она не ожидала. В ее сценарии была таблетка валидола, открытое окно, отмена такси и мой виноватый взгляд. Скорая в сценарии не значилась. Тем более больница.

— Не надо скорую! — вдруг ожила она. — Мне уже лучше! Просто… просто давление! Воды попила и лучше!

— Мам, какая лучше, ты белая как стена, — Андрей уже плакал. — Пусть врачи посмотрят.

Я присела рядом на корточки и взяла ее за руку. Рука была теплая, сухая, пульс ровный. 72 удара. Я когда-то училась считать пульс на переговорах, чтобы понимать, врет человек или нет.

— Лидия Петровна, вы же сами сказали — умираете. Давайте не будем рисковать. Инфаркт — дело серьезное.

Она попыталась выдернуть руку, но я держала крепко, но мягко.

— Не хочу в больницу! — зашипела она уже без хрипа. — У меня там… у меня там страх! Я дома полежу!

— Дома и умрете? — спросила я спокойно. — А если это правда инфаркт? Вы хотите, чтобы Андрей потом винил себя, что не вызвал врачей?

Андрей зарыдал в голос.

— Мама, пожалуйста! Ради меня!

Лидия Петровна поняла, что попала в ловушку. Отказываться от скорой после криков “я умираю” — значит признать, что врала. Соглашаться — значит ехать в больницу и сдавать анализы, которые покажут, что она здорова как лошадь.

Скорая приехала на удивление быстро. За двенадцать минут. Два фельдшера, мужчина и женщина, с чемоданами.

— Кто тут у нас умирает? — спросила женщина деловито.

— Вот, мама, — Андрей подскочил. — Ей плохо, сердце!

Фельдшеры быстро развернулись. Давление померили — 140 на 90. Повышенное, но не критичное для ее возраста и ее волнения. Кардиограмму сняли прямо в кресле.

Женщина-фельдшер посмотрела на ленту.

— Ну, тут не инфаркт. Ритм ровный. Синусовый. Для вашего возраста нормально.

— Как не инфаркт? — Андрей побледнел. — А боль? Она же за грудь держится!

— Боль бывает разная, — фельдшер посмотрела на Лидию Петровну. — На невралгию похоже. Или на паническую атаку. Вы нервничали сегодня?

Лидия Петровна молчала, глядя в пол. Пудра на воротнике стала еще заметнее.

— Так, — сказала фельдшер. — Мы вас все равно в больницу отвезем, на всякий случай. В приемное. Там анализы возьмут, тропонин посмотрят, чтобы исключить. Собирайтесь.

— Я не поеду! — взвизгнула Лидия Петровна.

— Поедете, — сказала я. — Я с вами поеду. Андрей, а ты пока такси отмени и чемоданы разбери. Мы скоро вернемся.

Андрей кивнул, вытирая слезы рукавом.

— Да, да, конечно, отпуск подождет! Мама важнее!

Я помогла Лидии Петровне встать. Она шла, будто ее ноги не держали, но когда фельдшер отвернулся, шаг у нее стал вполне бодрый.

В скорой мы ехали молча. Я сидела напротив нее. Она отвернулась к окну.

В приемном отделении нас ждал ад. Очередь, каталок, запах хлорки и болезней. Я оформила ее документы — паспорт она, конечно, с собой не взяла, пришлось диктовать по памяти.

— Подождите в коридоре, — сказала медсестра.

Ждали мы два часа. За это время Лидии Петровне успели взять кровь, снова сделать ЭКГ, померить давление три раза. Давление уже было 130 на 85. Она сидела на кушетке в боксе, в своей блузке с пудрой на воротнике, и выглядела очень маленькой и злой.

Наконец вышел молодой врач, лет тридцати, с усталыми глазами.

— Лидия Петровна? — он посмотрел на анализы. — Ну что я могу сказать… Тропонин отрицательный. Инфаркта нет. ЭКГ без острой патологии. Давление в норме. По анализам вы здоровее половины нашего отделения.

— А боль? — спросила я.

Врач посмотрел на Лидию Петровну, потом на меня. И все понял. За смену он таких видел десяток.

— Боль, — сказал он медленно, — бывает психосоматическая. Когда человек очень сильно чего-то не хочет, организм ему помогает. Очень старается помочь. Но сердце тут ни при чем. Сердце у вас, Лидия Петровна, как у космонавта. Еще сто лет проживете.

Лидия Петровна покраснела. Впервые за весь день по-настоящему.

— То есть… — прошептала она.

— То есть вы здоровы и можете идти домой. Рекомендация — меньше нервничать и не срывать отпуск детям. Они, я так понимаю, из-за вас его планировали отменять?

Я кивнула.

— Мы планировали улететь сегодня. В Турцию. Первый отпуск за три года.

Врач хмыкнул.

— Понятно. Ну, тогда летите. А вам, Лидия Петровна, я выпишу пустырник. На всякий случай.

Он отдал нам выписку, где черным по белому было написано: “Данных за ОКС нет. Рекомендовано наблюдение у терапевта по месту жительства”.

Мы вышли из больницы. На улице уже было темно. Такси мы давно отменили. Андрей звонил каждые двадцать минут.

— Ну что? Что сказали? Маме лучше?

— Маме отлично, — сказала я в трубку. — У нее сердце как у космонавта. Мы едем домой. Закажи новое такси на завтра, на шесть утра. У нас самолет в девять.

В трубке повисла тишина.

— Какое такси? Мама же…

— Мама здорова, Андрей. Абсолютно. Врач сказал, что она еще сто лет проживет. И что отпуск срывать не надо. Ты хочешь поговорить с врачом? Я могу дать телефон отделения.

Лидия Петровна шла рядом и молчала. Она поняла, что спектакль окончен и занавес упал ей на голову.

Дома Андрей встретил нас у порога. Бледный, с красными глазами.

— Мам, ну как ты? — он кинулся к ней.

— Хорошо, — буркнула она, не глядя на него. — Здоровая я. Как лошадь.

— Правда? — Андрей посмотрел на меня. — А что врачи сказали?

Я протянула ему выписку. Он прочитал. Перечитал. Посмотрел на мать.

— Мам… так у тебя ничего нет?

Лидия Петровна села в то самое кресло, где “умирала” утром, и вдруг заплакала. Но уже по-настоящему. Без театра.

— А что мне было делать? — закричала она. — Вы уезжаете на две недели! А я одна! Одна в четырех стенах! Ты хоть знаешь, как я тут одна? Соседка умерла, подруга в деревне! Я вою по ночам!

— Мама, мы же тебе звоним каждый день…

— Звоните! А толку? Я вас не вижу! Я сына своего не вижу! Ты женился и забыл мать! А теперь еще и уезжаешь! На море! А я что? Я должна сидеть и ждать, когда вы вернетесь с магнитиками?

Андрей сел на пол рядом с креслом. Обхватил ее колени.

— Мам, ну мы же всего на две недели…

— А если я умру, пока вас нет? — она уже не играла, она выла. — Если упаду? Кто мне поможет?

Я стояла в проеме кухни, как утром. Только кружки в руках уже не было.

— Лидия Петровна, — сказала я тихо. — А почему вы нам сразу так не сказали? Почему не сказали: мне страшно одной, мне одиноко, не уезжайте надолго?

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— А вы бы послушали? Ты бы послушала? Ты только и ждешь, чтобы я исчезла!

— Я не жду, чтобы вы исчезли. Я жду, чтобы вы говорили правду. А не умирали у нас в прихожей.

Она замолчала. Плакала, но уже тише.

Андрей посмотрел на меня. В его глазах было столько вины и растерянности.

— Лен, что делать?

— Лететь в отпуск, — сказала я. — Завтра. Как планировали. А для Лидии Петровны мы сделаем по-другому.

Я подошла к свекрови и присела рядом, как в скорой.

— Лидия Петровна, давайте договоримся. Мы улетаем на десять дней, а не на четырнадцать. Сократим. Каждый день будем звонить по видео. Я вам покажу море. А когда вернемся, Андрей будет приезжать к вам два раза в неделю, а не один. И по субботам вы будете приходить к нам на ужин. И еще — я запишу вас в наш центр, там есть клуб для пожилых, танцы, экскурсии. Хотите?

Она шмыгнула носом.

— Какие танцы? Я старая…

— Там все старые. И всем одиноко. Зато не так страшно.

Она посмотрела на меня с недоверием, но уже без злобы.

— Правда будете звонить?

— Каждый день. Обещаю.

— А если мне опять плохо станет?

— Тогда вы сразу вызовете скорую. А не будете ждать, пока мы соберем чемоданы.

Она кивнула. Медленно.

Андрей обнял мать и посмотрел на меня поверх ее головы. С благодарностью. Он понял, что я не просто разоблачила спектакль, а дала ей то, зачем она его устроила — внимание.

Наутро мы улетели. Такси приехало в шесть. Чемоданы, синий зонт. Лидия Петровна вышла нас провожать на площадку. Стояла в халате, без пудры, бледная по-настоящему, потому что не спала.

— Летите, — сказала она. — Я тут… я тут подожду.

В Турции мы звонили каждый день. Я показывала ей море, она показывала нам кота. На третий день она сказала, что сходила в тот самый клуб. Там давали скандинавские палки.

— Ходила с палками по парку, — рассказывала она по видео, и глаза у нее блестели уже не торжеством, а обычным человеческим интересом. — Там такие бабки, Лен, ты бы видела! Одна в сто лет марафон бежит!

Когда мы вернулись, она встретила нас с пирогом. Настоящим, не отравленным обидой.

— Я тут подумала, — сказала она, когда мы ели пирог, — может, я и правда перегнула с этим умиранием. Просто… я не знала, как еще вас остановить.

— Теперь знаете, — сказала я. — Словами. Просто словами.

Она кивнула.

— Я постараюсь. Без спектаклей.

И она действительно постаралась. Спектакли закончились. Осталась жизнь. Обычная, с звонками, пирогами, палками для ходьбы и иногда — с морем по видео. А наш отпуск больше никто не срывал.