Сватья уже делила мою квартиру, не зная,
Сватья уже делила мою квартиру, не зная, что я стою у неё за спиной.
В подъезде пахло сыростью и хлоркой после уборки, а в моей прихожей — совсем другим. Густым, тяжелым запахом жареного лука, старой печенки и приторных, душных духов, от которых сразу першило в горле. Такими душилась только один человек.
Евгения Максимовна застыла на пороге с сумкой в руке. Сумка была легкая — халат, тапочки, зубная щетка. Больше ничего из больницы она не брала.
Она должна была вернуться завтра. Её лечащий врач, молодой, вечно торопящийся парнишка в очках, утром на обходе пролистал её карту и сказал:
— Евгения Максимовна, а чего вы у нас лежите? Уколы прокололи, отек сошел, анализы у вас как у космонавта. Идите-ка вы домой. До понедельника отлежитесь, а там и на работу. Чего койку занимать?
Она не стала спорить. Сустав, который крутило всю осень, и правда почти не ныл после блокады. Она быстро собралась, вызвала такси и поехала домой. Хотелось одного — тишины. Лечь на свой диван, укрыться своим пледом, налить себе чаю с мятой, которую сама сушила на балконе, и просто побыть одной. Без храпа соседки по палате, без запаха хлорки и больничной каши.
Дверь в квартиру оказалась незаперта. Просто прикрыта.
Евгения Максимовна толкнула её и сразу увидела на коврике чужие следы. Грязные отпечатки от больших зимних ботинок с протектором. Рядом валялись мужские кроссовки сына и две пары женских сапог — дочкины, остроносые, и чужие, растоптанные, на меху.
На вешалке висело чужое пальто. Тяжелое, с воротником из облезлой норки, пахнущее теми самыми духами. Пальто Аллы Борисовны, сватьи.
А на тумбочке для обуви, прямо на её ключах от почтового ящика, лежала желтая отвертка. Длинная, шлицевая, с обмотанной изолентой ручкой. Из набора Артёма. Артём, её сын, свои инструменты всегда держал на балконе в синем ящике и страшно злился, если кто-то их трогал.
Из кухни доносился громкий, командный голос.
— Да ты режь, режь толще! Что ты её строгаешь, как колбасу на бутерброд! Это мужик! Ему кусок нужен, а не твои сопли!
Это была Алла Борисовна. Сватья.
Евгения Максимовна поставила сумку на пол и тихо сняла свои ботинки. Нога в колене предательски заныла.
— Лука! Лука давай! Чего жмешься! — продолжала греметь сватья. — Сейчас пожарим, поедим по-человечески. А то живет парень впроголодь, мать в больнице, а жена накрасится и на работу упорхнула! Тьфу!
Евгения Максимовна сделала несколько шагов и остановилась в проеме кухонной двери.
Картина была маслом.
У плиты стоял её Артём. Двадцать семь лет, лопоухий, в растянутой серой толстовке, которую она ему покупала еще на стройбазу. Он держал в руке деревянную лопатку и как-то вяло ковырял ею в сковородке, где шипела и брызгала маслом печенка с луком.
За столом, подобрав под себя ноги в кислотно-зеленых лосинах, сидела её невестка Диана. В ушах — огромные наушники, в руках — телефон. Она даже не подняла головы. Только палец лениво скроллил ленту.
А у разделочного стола, широко расставив ноги, стояла сама Алла Борисовна. Баба крупная, громкая, в своей любимой стеганой жилетке, из-под которой торчал цветастый халат. Она кромсала её, Евгении Максимовны, каравай хлеба такими ломтями, будто дрова рубила. Крошки летели во все стороны.
Артём поднял глаза от сковородки и увидел мать.
Лопатка вывалилась у него из рук прямо на плиту.
— Ма… мама? — проблеял он, бледнея на глазах. — Ты… ты же… тебя завтра…
— Выписали сегодня, — ровно сказала Евгения Максимовна. — Врач сказал — здорова.
На кухне повисла тишина. Только шипела печенка.
Диана медленно вытащила один наушник из уха.
— Ой, Евгения Максимовна, здрасьте, — буркнула она без всякого удивления и снова уткнулась в телефон.
Зато Алла Борисовна расцвела. Она бросила нож, вытерла руки о халат и пошла к Евгении Максимовне с распростертыми объятиями, обдавая её волной удушающего запаха.
— Женечка! А мы тебя только вспоминали! Легка на помине, а! А я вот решила деток проведать, приехала вчера из области, смотрю — божечки, в холодильнике мышь повесилась! Мальчик голодный, худенький! Ну я и встала к плите! Мы же одна семья!
— Здравствуйте, Алла Борисовна, — Евгения Максимовна сделала шаг назад, не давая себя обнять. — А почему дверь в квартиру открыта?
— Так проветривали! Духотища у вас! — не моргнув глазом, соврала сватья. — Ты садись, садись, Женечка! Сейчас покушаем! Ты с дороги, бледненькая совсем!
Евгения Максимовна ничего не ответила. Она развернулась и пошла по коридору к своей комнате. Ей надо было переодеться, убрать сумку. Её спальня была в самом конце коридора, маленькая, но самая теплая и тихая. Уезжая в больницу во вторник, она закрыла её на ключ. Ключ взяла с собой. Так она делала всегда, когда уезжала больше чем на день. Привычка.
Она достала из кармана куртки связку. Нашла длинный ключ от своей комнаты и вставила в замок.
Ключ вошел, но не повернулся. Он уперся во что-то.
Она нажала сильнее. Раздался неприятный хруст.
Евгения Максимовна наклонилась и посмотрела. И у неё внутри всё похолодело.
Замок был изуродован. Вокруг замочной скважины белели глубокие царапины от металла, краска содрана до голого железа. Деревянный косяк треснул вдоль, щепка торчала наружу. Кто-то ковырял её дверь чем-то острым и сильным, пытаясь отжать язычок.
Она толкнула дверь рукой. Та, без всякого сопротивления, со скрипом открылась.
В комнате был погром.
Покрывало с кровати было сдернуто и валялось на полу. Ящик комода, верхний, где она хранила документы и небольшую шкатулку с золотом — сережки покойного мужа, цепочка — был выдвинут и перерыт. Белье вывалено комом. Дверца платяного шкафа распахнута, вещи на полках сдвинуты. Даже коробки на антресолях, где лежали старые фотоальбомы и зимние сапоги, стояли криво, будто их снимали и второпях ставили обратно.
Она стояла и смотрела на это, и боль в колене стала острой, пульсирующей.
Сзади послышались шаги. Подошли все трое.
— Это что? — тихо спросила Евгения Максимовна, не оборачиваясь. Она показала пальцем на раскуроченный косяк.
— Ой, да что ты! — тут же громко начала Алла Борисовна, протискиваясь вперед. — Да это сквозняк! Вчера такой ветрище был! Форточку рвануло, дверь твою и захлопнуло! Замок-то старый, советский, его заклинило! Мы и не трогали!
— Сквозняк? — переспросила Евгения Максимовна и обернулась. — Сквозняк оставил следы от отвертки на замке? И перерыл мой комод?
— Да кому нужны твои тряпки старые! — взвизгнула из-за спины матери Диана, сразу переходя в атаку. — Вечно вы из мухи слона делаете! Мы хотели как лучше! У Темы дрель сломалась, ему переходник нужен был! Он вспомнил, что у вас в комнате он лежит!
— В моей комнате никогда не было переходников для дрели, — так же тихо сказала Евгения Максимовна. Она смотрела прямо на сына. — Артём, посмотри на меня. Зачем вы взламывали мою спальню?
Артём стоял, вжав голову в плечи, и смотрел в пол. Его щеки пошли красными пятнами.
— Мам… ну… там… защелка… я… мы…
— Что вы искали? — спросила она. — Деньги?
— Да какие деньги! — заорала Алла Борисовна, понимая, что лучшая защита — это нападение. — Какие деньги у тебя могут быть! Ты на свою пенсию только хлеб и считаешь! Мы порядок наводили! Ты вон уехала, а тут пыль столбом! Мы хотели проветрить, от моли обработать!
— Моль в коробке из-под сапог живет? — спросила Евгения Максимовна.
Она помнила всё. В коробке из-под зимних сапог у неё лежала пачка денег. Небольшая. Она продала гараж покойного отца в прошлом месяце. Гараж старый, в кооперативе, но место хорошее, купили быстро. Деньги она сняла, чтобы положить на вклад под процент, но не успела — легла в больницу. Триста тысяч. Она никому о них не говорила. Только сыну мельком сказала, что гараж продала.
— Так, всё! — Алла Борисовна уперла руки в бока. — Ты чего себе позволяешь, а? Ты на что намекаешь? Что мы воры? Мы — родня! Мы пришли помочь, а ты нас грязью поливаешь! Тёма, ты слышишь, как твоя мать с нами разговаривает?!
Диана тоже завелась:
— Вот именно! Моя мама с дороги, готовила тут, старалась! А вы! Шпионка! Вы бы еще камеру поставили!
И тут Евгения Максимовна посмотрела на комод.
На комоде, среди вороха её белья, стояла маленькая серая колонка. Умная колонка «Алиса», которую Артём купил год назад на какой-то акции. Подключил к вай-фаю, настроил, чтобы свет включала голосом и музыку играла. Игрушка.
Артём тогда настроил её на запись громких звуков. Чтобы, если в квартире что-то грохнет, пока никого нет, колонка записывала короткий ролик и кидала ему в приложение. Он ей хвастался: «Мам, смотри, теперь мы будем знать, если соседи нас топят!»
Сын об этом, конечно, забыл.
А Евгения Максимовна — нет.
На макушке колонки горело синее колечко. Она работала.
Евгения Максимовна молча достала из кармана телефон. Открыла приложение «Умный дом». Зашла в раздел «История событий».
За вчерашний день там висело четыре записи. Время — 14:23, 14:35, 14:41, 14:52. Как раз когда её не было дома.
Она нажала на первую запись и вывела звук на полную громкость.
И кухню, и коридор, и её разоренную спальню заполнил громкий, отчетливый голос Аллы Борисовны:
— «…Да дави ты сильнее, а не гладь! Просунь отвертку-то между косяком! Что ты как не мужик! Мать твоя до субботы на уколах, я узнавала! Успеем! Главное — найти, куда она деньги за гараж дела! Триста тысяч на дороге не валяются!»
Артём зажмурился и сжался так, будто его ударили.
Диана открыла рот и застыла.
Алла Борисовна побагровела.
Евгения Максимовна спокойно включила вторую запись.
Голос Дианы, капризный и злой:
— «…Мам, смотри в коробке с сапогами, я тебе говорю! Все бабки старые туда ныкают! Найдем — сразу внесем за машину! А кредит на Тёму оформим, он всё равно лох, ему не привыкать! А то чего деньгам лежать, пока она по больницам шляется!»
Третья запись — бубнеж Артёма:
— «…Да ну, Диан, не надо… мама приедет, убьет…»
И тут же окрик Аллы Борисовны:
— «…Молчи! Тебе вообще слова не давали! Ты мужик или тряпка! Тебе квартира эта светит! Ей одной зачем двушка в центре? Мы её летом на дачу вывезем, а сами тут заживем! Я к вам перееду! Пусть на грядках копается, здоровее будет! А то ишь, хозяйка!»
Запись закончилась.
В квартире стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на кухне и шипит забытая на плите печенка.
Евгения Максимовна положила телефон на комод.
— Ну что, — сказала она тем же ровным, диспетчерским голосом, которым двадцать лет разговаривала с пьяными сантехниками и скандальными жильцами. — Переходник нашли?
Диана первая пришла в себя. Она завизжала, срываясь на фальцет:
— Да вы… да вы нас прослушиваете! Это незаконно! Мы в суд подадим! Вы за нами шпионите в нашем же доме!
— В моем доме, Диана, — поправила Евгения Максимовна. — Квартира куплена мной за десять лет до вашего брака. И прослушки тут нет. Тут есть умная колонка, которую твой муж сам поставил и настроил на запись. Так что вы сами себя записали. Очень удобно.
— Да ничего мы не взяли! — заорала Алла Борисовна, поняв, что отпираться бессмысленно. — Подумаешь, посмотрели! Имеем право! Мы семья! А ты, старая карга, на деньгах сидишь, а детям не помогаешь! Кроссовер им нужен, а ты жмёшься!
— Значит так, — сказала Евгения Максимовна, и в её голосе впервые зазвенел металл. — Я даю вам сорок минут. Собираете свои вещи, свои продукты, свои инструменты и уходите из моей квартиры. И чтобы духу вашего тут не было.
— Ты не имеешь права! — взвилась Диана. — Артём тут прописан! Это и его квартира тоже!
— Прописан, — кивнула Евгения Максимовна. — Но не собственник. Прописку я завтра же аннулирую через МФЦ, раз он не умеет уважать хозяйку дома. А сейчас — на выход. Или я вызываю полицию по факту взлома и попытки кражи. Запись у меня есть. Отвертка с отпечатками — вот она, на тумбочке. Выбирайте.
Алла Борисовна поняла, что перегнула. Она схватила дочь за руку.
— Пойдем, Дианка! Пойдем отсюда! Пусть подавится своей квартирой! Пусть одна сдохнет в этих стенах! Никто ей стакана воды не подаст!
Они кинулись в прихожую, сгребая в охапку сумки, пакеты, куртки. Артём стоял посреди разгрома, всё еще глядя в пол.
— Мам… — прошептал он. — Прости… меня заставили…
— Иди, Артём, — сказала Евгения Максимовна, не глядя на него. — Иди за женой. Тебе сорок минут. Потом я меняю замки.
Он вышел, ссутулившись.
Евгения Максимовна прошла на кухню, выключила газ под сгоревшей печенкой, открыла окно, чтобы выветрить вонь. Потом позвонила своему знакомому слесарю из ЖЭКа, дяде Мише.
— Миша, привет. Это Женя из сорок второй. Взломали мне дверь в комнату. Поставь нормальный замок сегодня, а? Да, прямо сейчас.
Мастер пришел через полчаса, когда за гостями уже захлопнулась дверь. Он быстро снял раскуроченную личинку, поставил новую, врезал дополнительную задвижку.
— Что, Жень, молодёжь буянила? — спросил он, не лезя в душу.
— Типа того, Миш. Спасибо.
Она закрыла за ним дверь на все замки. Прошла по квартире, собрала чужой мусор, вымыла пол в прихожей от грязных следов. Навела порядок в своей спальне. И только потом села на кровать и заплакала. Беззвучно, чтобы никто не слышал.
Прошел месяц.
Стоял конец ноября, сыпала мелкая изморозь. Евгения Максимовна давно вышла на работу. Жизнь вошла в тихую, спокойную колею.
Однажды вечером в дверь позвонили. Она посмотрела в глазок. Там стоял Артём. Один. Похудевший, в какой-то потертой куртке, с темными кругами под глазами.
Она открыла.
— Привет, мам, — сказал он тихо.
— Заходи.
Он прошел на кухню, сел на табуретку, где месяц назад жарилась печенка, и уставился на свои руки.
— Мы… мы сняли квартиру, мам. Однушку на окраине, у завода. Холодная, жуть. Хозяйка каждый день ходит, проверяет. Денег нет ни фига. Дианка с матерью разругалась, та нас выгнала, сказала — сами живите как хотите. Сказала, что мы неудачники.
Он поднял на мать виноватые глаза.
— Мам, может… может, мы вернемся? Мы тихо будем. Я всё понял. Я…
Евгения Максимовна налила ему чаю. Поставила перед ним чашку. И села напротив.
— Нет, сынок, — сказала она мягко, но твердо.
— Почему? — его губы задрожали.
— Потому что ты уже взрослый мужик, Артём. Тебе почти тридцать. И если в этом возрасте ты позволяешь двум бабам вести себя в дом к родной матери и взламывать её комнату отверткой, чтобы украсть деньги — значит, ты еще не вырос. А пока ты не вырос, тебе нельзя жить со мной. Тебе надо научиться самому отвечать за себя, за свою семью, за свои поступки. Снимать квартиру, платить за неё, работать. Стать мужиком, а не мальчиком на побегушках у жены и тещи.
Она помолчала.
— Если пущу сейчас — ты никогда не вырастешь. Так и будешь сидеть у меня на шее и слушать, как меня делят за моей спиной.
Артём молчал долго. Потом кивнул. Встал. Надел свою куртку.
— Я понял, мам, — сказал он глухо. — Прости меня.
— Бог простит, — ответила Евгения Максимовна. — Иди. И не пропадай. Звони.
Она закрыла за ним дверь. Новый замок щелкнул тихо и надежно.
Она вернулась на кухню, допила свой чай и посмотрела в темное ноябрьское окно. На душе было тяжело, но чисто. Впервые за долгое время в её доме был порядок. И никто больше не делил её квартиру за её спиной.
