2Моя свекровь звонит моему мужу в 3 часа ночи

Моя свекровь звонит моему мужу в 3 часа ночи каждую ночь — шумы, головные боли, прорыв трубы — и он бежит к ней. Я думала, ей просто нужно внимание. На этот раз, я тайно проследила за ним, чтобы положить этому конец. Она открыла дверь, выглядела совершенно нормально. Затем я вошла в её спальню, и моё тело онемело. Я увидела своего мужа…

Моя свекровь звонит моему мужу в 3 часа ночи каждую ночь.

Каждую. Ночь.

— Димочка, у меня шумы! Опять соседи сверлят!
— Димочка, у меня голова, кажется, инсульт!
— Димочка, у меня трубу прорвало, все течет!

И он бежит. Встает с нашей кровати, натягивает штаны и бежит. Мы живем в соседнем доме, через двор. 2 минуты бегом.

Первые полгода я терпела. Думала, пожилая женщина, 67 лет, одна, вдова, страшно. Нужно внимание. Потом год — я начала злиться. Потому что я не спала. У нас маленький ребенок, ему 1,5 года. Я весь день с ним, а ночью — звонок. И муж уходит на час, на два.

Я говорила: «Дима, поговори с ней, это ненормально. Вызови врача, пусть проверит».

А он: «Лена, это моя мама! Ей страшно одной! Ты не понимаешь!»

Я думала, ей просто нужно внимание. Что она манипуляторша, которая не хочет отдавать сына.

На этот раз я решила положить этому конец.

Был вторник. 2:58 ночи. Телефон зазвонил. Я уже не спала — ждала. Дима вскочил.

— Да, мам? Что? Шум? Опять? Да, бегу!

Он начал одеваться.

Я сказала:

— Дима, я с тобой.

— Зачем? — испугался он.

— Хочу посмотреть, что там за шум каждую ночь. Может, помогу.

— Не надо, ты спи, — резко сказал он. Таким тоном он никогда со мной не говорил.

И тут я поняла — что-то не так.

Он выбежал. А я, накинув куртку на ночнушку, тайно проследила за ним. Босиком в кроссовки. Через двор.

Он зашел в подъезд свекрови. Я подождала 30 секунд и зашла за ним. Поднялась на 3 этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Оттуда падал свет.

Я постучала. Она открыла.

Валентина Ивановна. Свекровь. Выглядела совершенно нормально. Не сонная, не больная. В халате, с укладкой, накрашена. В 3:05 ночи. На губах — помада. Запах духов.

— Леночка? — она удивилась, но не сильно. — А ты чего тут? Димочка уже…

— Где Дима? — спросила я.

— Он в спальне, — сказала она спокойно. — Шумы слушает.

Я вошла. В квартире было идеально чисто. Никакого потопа. Тишина. Никаких шумов. Никаких соседей с дрелью в 3 ночи.

Я пошла в ее спальню. Толкнула дверь. И мое тело онемело.

Я увидела своего мужа.

Мой муж, Дима, 35-летний здоровый мужик, сидел на краю кровати свекрови и плакал. Рыдал. Сгорбившись, закрыв лицо руками. Плечи тряслись.

А на кровати, под одеялом, лежала… девочка. Лет 6. Худая, лысая после химиотерапии, с трубочками в носу. Она спала, тяжело дыша.

Я не поняла.

— Дима? — прошептала я.

Он поднял голову. Глаза красные.

— Лена… ты…

Свекровь зашла за мной и закрыла дверь спальни.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь ты знаешь. Я же просила его тебе рассказать. А он — «Лена не поймет, Лена беременная, Лена с ребенком».

— Что это? Кто это? — я показала на ребенка.

Дима встал и подошел к кровати, поправил одеяло девочке.

— Это… это моя дочь, — сказал он. — Ее зовут Варя.

Мир рухнул.

Моя свекровь звонит моему мужу в 3 часа ночи каждую ночь — и он бежит к ней. Я думала, ей просто нужно внимание. А оказалось…

История, которую мне рассказали в 3:17 ночи в спальне свекрови, пока спала лысая девочка Варя и пока мой полуторагодовалый сын спал один дома в соседнем доме, была такой.

7 лет назад, до меня, у Димы была девушка. Первая любовь. Ее звали Катя. Они встречались 4 года, хотели пожениться. Катя забеременела. На 3 месяце у нее нашли рак — лимфому. Агрессивную. Врачи сказали: или аборт и химия, или ты умрешь через полгода, и ребенок тоже.

Катя выбрала рожать. Родила Варю, недоношенную, 1,800. И сразу — на химию. Ее мама, Валентина Ивановна — моя свекровь — забрала Варю к себе. Катя прожила еще 2 года. Умерла, когда Варе было 1,5 года. Ровно столько, сколько сейчас моему сыну.

Дима остался с ребенком и с мамой. Он пытался быть отцом, но Варя была очень больная — у нее с рождения был иммунодефицит, а в 4 года ей поставили тот же диагноз, что и маме — рак крови. Лейкоз.

Два года они боролись. Валентина Ивановна продала дачу, машину, Дима влез в долги. Химия, клиники, Москва, Германия. Ребенку стало лучше. Наступила ремиссия.

И тут в его жизни появилась я. Лена. Веселая, легкая, без багажа. Он влюбился. Сильно. И испугался. Испугался сказать мне, что у него есть дочь, которая умирает. Что у него есть прошлое, которое тянет на дно. Что у него нет денег, потому что все уходит на лечение.

Поэтому он придумал легенду: мама одна, ей тяжело. А про Варю сказал, что это… дочь его сестры, которая живет в другом городе, а мама иногда с ней сидит. Я видела Варю один раз, год назад, мельком, на фото у свекрови. Она сказала: «Это внучка моей подруги, я присматриваю». Я поверила. Дура.

— А 3 часа ночи? — спросила я, сев на пол, потому что ноги не держали.

— Потому что в 3 часа ночи у нее всегда поднимается температура после химии, — сказала свекровь, и голос у нее дрогнул впервые за все время. — И начинается паника. И боль. И она зовет папу. Только папу. И Дима бежит. Каждый день. Два года. Каждую ночь в 3:10 у нее пик. Мы вызываем медсестру, ставим капельницу, обезболивающее. Она кричит, а потом засыпает. А Дима сидит с ней до утра, держит за руку.

— Почему ты мне не сказал? — я смотрела на Диму.

— Потому что я трус, — сказал он, и слезы снова потекли. — Потому что я боялся, что ты уйдешь. Что ты скажешь: «Мне не нужен мужик с больным ребенком от другой бабы и с мамашей, которая врет». У нас только родился Кирюша… я боялся, что ты скажешь — выбирай, или мы, или она. А я не могу выбрать, Лена. Я не могу бросить Варю. Она… она дочь Кати. Она умирает. Врачи дали ей 2 месяца. Максимум — до Нового года. Это последний курс химии. Если не поможет — все.

Я посмотрела на девочку. Она открыла глаза. Большие, карие, как у Димы.

— Папа? — прошептала она слабо. — Папа, ты пришел?

— Я тут, зайка, я тут, — Дима бросился к ней, взял ее ручку, всю в синяках от катетеров.

— А это кто? — она посмотрела на меня.

— Это… это Лена, — сказал Дима. — Моя жена.

Варя посмотрела на меня внимательно и сказала:

— Красивая. Как мама. Папа, а ты ей сказал, что я твоя дочка? А то бабушка говорит, что ты боишься.

Я заплакала. Впервые за эту ночь я заплакала не от обиды, а от стыда. От того, какая я была дура, которая год считала свекровь манипуляторшей, которая накручивает себе шумы и прорывы труб, чтобы отнять у меня мужа.

А она — она просто прикрывала внучку. Придумывала каждый раз новый повод, чтобы Дима мог прибежать, не объясняя мне, куда и зачем.

— Варя, — сказала я, подходя к кровати и беря ее другую руку. Рука была горячая. — Я Лена. И я… я теперь буду приходить с папой. Можно?

Варя улыбнулась. Беззубой улыбкой — зубы выпали от химии.

— Можно. Только тихо, а то Кирюша проснется. Бабушка говорила, что у меня есть братик Кирюша. Это правда?

— Правда, — сказала я.

В ту ночь мы остались втроем в той спальне до утра. Варя уснула у Димы на руках. А мы с Валентиной Ивановной сидели на кухне и пили чай. И она рассказала мне все. Как она ненавидела себя за эту ложь, как она хотела мне рассказать, как она боялась, что я заберу Диму и Кирюшу и уйду.

— Я не хотела отдавать сына, — сказала она честно. — Но не потому, что я жадная. А потому, что если бы ты ушла, он бы остался один с Варей. А он бы не выдержал один. Он бы сломался.

Утром я пришла домой, забрала Кирюшу от соседки, которой позвонила свекровь, и принесла его к Варе. Познакомила брата и сестру.

Варя умерла через 1,5 месяца. 29 декабря. Тихо, во сне, у Димы на руках. Мы все были рядом. Я, Дима, Валентина Ивановна, Кирюша в манеже рядом.

На похоронах было мало людей. Только мы и Катины родители, которые прилетели из Екатеринбурга.

После похорон Дима неделю не разговаривал. Просто сидел и смотрел в стену. Я не трогала его.

А потом в 3 часа ночи зазвонил телефон. Я вздрогнула по привычке. Дима вскочил.

— Да, мам? — сказал он автоматически.

Тишина.

На том конце была Валентина Ивановна. Она плакала.

— Димочка… у меня… у меня шумы… мне страшно…

Дима посмотрел на меня. Я кивнула.

— Мы сейчас придем, мам. Мы вдвоем придем.

И мы пошли. В 3 часа ночи. Через двор. В соседний дом. К одинокой женщине, у которой больше не было внучки, которая прикрывала своим телом ее последние месяцы, и которая теперь действительно осталась одна, и ей действительно было страшно и шумно в пустой квартире, где еще пахло лекарствами и детской присыпкой.

Теперь мы ходим к ней каждую ночь. Не потому, что она звонит. А потому, что мы сами приходим. В 3 часа ночи. Просто сидим с ней на кухне, пьем чай, слушаем тишину.

Потому что иногда «шумы, головные боли и прорыв трубы» — это единственный способ сказать: «Мне страшно. Мне одиноко. Мне нужен кто-то рядом. Пожалуйста, придите. Даже если для этого нужно соврать».

И если вам звонит ваша мама в 3 часа ночи — бегите к ней. Даже если вы думаете, что ей просто нужно внимание. Особенно если вы думаете, что ей просто нужно внимание.