
10. *— Чтоб больше не красилась! — свекровь
*— Чтоб больше не красилась! — свекровь плеснула мне в лицо компотом. А я молча вызвала полицию*
Меня зовут Наташа. Мне тридцать пять. Пять лет я замужем за Вадимом. И пять лет я живу не в своей квартире.
Точнее, мы живём в квартире Аллы Петровны. Свекрови. У нас с Вадимом своего жилья нет. Ипотеку мы брали два года назад. Нам её одобрили. А потом банк передумал. Или мы передумали. Или жизнь передумала. Так и живём: одобрено, но денег нет. А жить где-то надо.
Я работаю в колл-центре. Из дома. В наушниках. Целый день — «Здравствуйте, вас беспокоит…», «Подождите, я проверю информацию…», «Спасибо за обращение…». Голос к вечеру садится. Спина болит. Глаза — как у совы.
И каждое утро у меня есть ритуал. Я встаю на десять минут раньше. Подхожу к зеркалу. Достаю помаду. Красную. Купленную за двести рублей в переходе. Самую дешёвую. Самую яркую. И крашу губы.
Не потому, что мне кого-то соблазнять надо. Клиенты меня всё равно не видят. А потому, что мне нужно видеть себя. Себя — живую. Себя — не уставшую. Себя — не «невестку Аллы Петровны». А Наташу. Женщину. Которой тридцать пять. Которая ещё что-то может. Которая ещё красивая.
Алла Петровна эту помаду ненавидела. Всей душой. Как будто это была не помада. А я сама.
— Фи, — морщилась она каждое утро, когда я выходила на кухню за чаем. — Опять накрасилась. Как… Как эти… Ну ты поняла. Вадим, ты видишь? Ты видишь, как твоя жена размалёвывается?
Вадим молчал. Утыкался в телефон. Он работал в такси. Приходил под утро. Уходил днём. Дома хотел только одного — тишины. А тишины не было. Была Алла Петровна. Была моя помада. Была война.
Я мыла посуду после ужина. Вадим уехал на смену. Мы остались вдвоём. Я и Алла Петровна. Она сидела на кухне. Пила чай. Смотрела, как я тру сковородку.
— Знаешь, сколько стоит твоя эта краска? — спросила она. Не глядя на меня. Как будто в окно.
— Двести рублей, — сказала я ровно. — Я на свои купила.
— На свои, — передразнила она. — А кто за твою «работу» платит? Мой сын! Он деньги в дом приносит. А ты сидишь в наушниках. Тарабанишь что-то. И красишься. На его деньги красишься!
Я промолчала. Я уже привыкла к этому. Это было её любимое. Обесценить. Сказать, что я ничего не зарабатываю. Что я сижу на шее у Вадима. Хотя я зарабатывала. Пусть в два раза меньше Вадима. Но я платила за продукты. За коммуналку. За интернет. Иногда давала Алле Петровне, когда ей до пенсии не хватало. Она брала. Молча. А потом говорила, что я ничего не делаю.
Однажды я вернулась из офиса. Раз в неделю я ездила в офис. Уставшая. С натёртыми ногами. Зашла в квартиру. Сняла туфли. И увидела на тумбочке в прихожей свою помаду. Она была вся в белых разводах. Как будто ею что-то тёрли.
— Что это? — спросила я.
Алла Петровна вышла из комнаты. Спокойная. Как будто так и надо.
— А, твоя мазня? — сказала она. — Я пятно выводила. На дверце шкафа. Ты вечно свои жирные руки оставляешь. Не жалей. Купишь ещё. На свои же.
Она сказала «свои» так, что у меня свело скулы. Так, будто мои деньги — это не деньги. А фантики. А её сын — это банк. А я — попрошайка.
Вечером я пожаловалась Вадиму. Он лежал на диване. Глаза закрыты. Рука на лбу. Он устал. Он всегда уставал.
— Наташ, ну мама старая, — сказал он, не открывая глаз. — Ну купишь новую. Из-за копейки сыр-бор разводишь. Она тебе добра желает. Не красилась бы ярко — не было бы проблем. Привыкни.
— Привыкни, — повторила я.
И внутри у меня что-то сжалось. Маленький комочек. Как будто кто-то взял моё сердце и сжал в кулаке. Я посмотрела на Вадима. На человека, за которого я вышла замуж пять лет назад. Который клялся, что будет меня защищать. Который говорил: «Наташ, я тебя никому не дам в обиду». И поняла: он не на моей стороне. Он — на диване. В нейтралитете. В усталости. В «мама старая».
Потом пришли гости. Сестра Аллы Петровны с мужем. Тётя Галя. Я накрывала на стол. Одна. Помогать никто не собирался. Я оделась по-праздничному. Надела любимое платье. Накрасила губы. Моя защита. Моя маска. Моя броня.
За столом Алла Петровна, улыбаясь гостям, сказала:
— А невестка у нас артистка! Аж вся светится. Ей в театр надо, а не в колл-центр. Вадим, подарил бы билет в театр. А то она и так вся в красках.
Все засмеялись. Я улыбнулась. Хотя от этого смеха меня тошнило. Тётя Галя поджала губы. Посмотрела на сестру.
— Алла, не придирайся к девочке, — сказала она. — Ну красится — и пусть. Молодая ещё.
— Молодая? — фыркнула Алла Петровна. — В её возрасте я уже мужа в люди вывела и дом построила. А она что? Тряпки да помады.
Я взяла салат и вышла на кухню. Вадим за мной не пошёл. Он сидел и ел. И слушал мать. И молчал. Как всегда.
А потом был обычный день. Самый обычный. Я работала. Алла Петровна смотрела телевизор. К пяти часам я вышла на кухню. Сделать чай. Разогреть обед. Надела наушники. Не слышала её шагов.
— Наталья, — сказала она строго.
Я повернулась. Сняла один наушник. Губы накрашены. Я перекрасилась после обеда. Мой ритуал. Моя Наташа.
— Опять эта гадость, — процедила она. — Сколько можно, Наталья? Тебе тридцать пять. Кому ты нужна с этим ртом?
Голос тихий. Почти ласковый. Но в каждом слове — ненависть. Я смотрела на неё. И вдруг поняла: я не отступлю. Сейчас — не отступлю. Я открою рот. Я скажу. Я скажу всё, что я думаю. Про помаду. Про деньги. Про «привыкни». Про то, что я — человек. А не тряпка.
Я открыла рот.
И она сделала шаг вперёд. Схватила кастрюлю с вишнёвым компотом, который сварила утром. И плеснула мне в лицо.
— Чтоб не красилась больше!
Компот был липкий. Сладкий. Тёплый. Он потёк по волосам. По шее. За воротник. По светлой блузке. Красные капли падали на пол. На стол. На мои руки.
Я стояла онемевшая. Я не могла поверить. Что это — со мной. Что это — в моей жизни. Что взрослая женщина, мать моего мужа, только что плеснула мне в лицо компотом. Из-за помады. Из-за двухсот рублей. Из-за красных губ.
Стакан на столе остался цел. Я видела его. Я видела, как в нём отражается свет. И я думала: «Господи, стакан цел. А я — нет. Я — разбита».
Алла Петровна стояла с пустой кастрюлей в руках. И смотрела на меня. С торжеством. Как будто она победила. Как будто она меня перевоспитала. Как будто теперь я точно не буду краситься.
— Вот так, — сказала она. — Теперь умойся. И чтоб я этой гадости больше не видела.
И она поставила кастрюлю в раковину. И вышла из кухни. Как будто ничего не случилось. Как будто она просто полила цветы. А не человека.
А я стояла. И в голове у меня было пусто. И только одна мысль билась, как птица в клетке: «Сейчас. Сейчас или никогда. Сейчас ты либо вызовешь полицию. Либо будешь терпеть это всю жизнь».
Я достала телефон. Руки дрожали. Компот стекал по экрану. Я вытерла экран о блузку. И набрала. 112.
— Алло, полиция? — сказала я тихо. — Меня облили… Меня облила свекровь. Компотом. В лицо. Да. Я в квартире. Приезжайте, пожалуйста.
Я говорила тихо. Потому что Алла Петровна была в комнате. Потому что я боялась, что она услышит. Потому что я боялась, что она скажет: «Ты что, с ума сошла? Из-за компота — полицию?»
Но я уже не боялась. Я боялась другого. Я боялась, что если я сейчас не вызову полицию, то завтра она плеснёт мне в лицо кипятком. Послезавтра — ударит. Через месяц — выгонит. А Вадим скажет: «Мама старая. Привыкни».
Полиция приехала через двадцать минут. Два молодых парня. В форме. Они вошли в квартиру. Алла Петровна вышла из комнаты. В халате. С причёской. С лицом «я — бедная старушка, а эта — истеричка».
— Что случилось? — спросил один из них.
Я стояла в коридоре. В липкой блузке. С компотом в волосах. С размазанной помадой. И сказала:
— Моя свекровь плеснула мне в лицо компотом. Из кастрюли. Потому что я накрасила губы.
Полицейский посмотрел на Аллу Петровну. Алла Петровна всплеснула руками.
— Да вы что! — закричала она. — Да я случайно! Да я кастрюлю несла! Да она сама под руку полезла! Да я её… Да я ей как мать! Да я ей добра желаю!
Второй полицейский достал блокнот. Спросил меня: «Вы хотите писать заявление?»
Я посмотрела на Аллу Петровну. Она смотрела на меня. С ненавистью. С испугом. С тем самым взглядом, которым она смотрела на мою помаду. И я сказала:
— Да. Хочу.
Я написала заявление. Я описала всё. И помаду. И «привыкни». И компот. И как она тёрла помадой дверцу шкафа. И как она говорила, что я ничего не зарабатываю. Я писала и плакала. Потому что я писала не заявление. Я писала свою жизнь. Пять лет жизни. Пять лет «привыкни». Пять лет «мама старая». Пять лет помады за двести рублей.
Полицейские уехали. Сказали, что будет участковый. Что будет проверка. Что мне нужно снять побои. Хотя какие побои? Компот — это не побои. Это унижение. А унижение — его не снимешь. Его не сфотографируешь. Его не приложишь к заявлению.
Вечером приехал Вадим. Он вошёл в квартиру. Увидел меня. Увидел маму. Увидел кастрюлю в раковине. И сказал:
— Что случилось? Мама звонила. Сказала, что ты полицию вызывала. Наташ, ты что, с ума сошла? Из-за компота — полицию?
Я сидела на кухне. Уже умылась. Уже переоделась. Волосы ещё влажные. Губы — без помады. Я посмотрела на него. И сказала спокойно. Так спокойно, что сама удивилась:
— Вадим, твоя мама плеснула мне в лицо компотом. Потому что я накрасила губы. Ты понимаешь? В лицо. Компотом. Если бы это был кипяток, я бы сейчас была в больнице. С ожогом. Ты понимаешь?
Вадим сел. Он молчал. Он смотрел на маму. Мама смотрела на него. И плакала. Как плачут все мамы, когда их сыновья смотрят на них с упрёком.
— Вадим, сыночек, — сказала она. — Ну ты же знаешь, я не хотела. Я случайно. Она меня довела. Она меня всё время доводит. Своей помадой. Своим характером. Я уже старая. У меня сердце. У меня давление.
Вадим посмотрел на меня. И сказал то, что я уже знала. То, что я слышала пять лет.
— Наташ, ну мама старая. Ну прости её. Ну зачем полицию? Ну давай заберём заявление. Ну давай помиримся. Ну давай как раньше.
— Как раньше? — переспросила я. — Как раньше — это как? Это когда твоя мама меня унижает, а ты молчишь? Это когда твоя мама трёт моей помадой шкаф, а ты говоришь «купишь новую»? Это когда твоя мама плещет мне в лицо компотом, а ты говоришь «заберём заявление»? Вадим, как раньше — не будет. Не будет никогда.
Я встала. Пошла в комнату. Достала чемодан. Самый большой. Который у нас был. И стала складывать вещи. Мои вещи. Мои платья. Мои блузки. Мою помаду. Все три. Красную. Розовую. И ту, которую Алла Петровна тёрла о шкаф.
Вадим стоял в дверях. И смотрел.
— Наташ, ты куда? — спросил он. — Ты куда собралась? Ночь на дворе.
— К маме, — сказала я. — К своей маме. В Подмосковье. У неё одна комната. Но там меня не обольют компотом. Там меня не будут называть… Как она меня называла. Там я — Наташа. А не «невестка».
— Наташ, ну подожди, — сказал Вадим. — Ну давай поговорим. Ну давай…
— Мы пять лет говорили, Вадим, — сказала я. — Пять лет я тебе говорила, что твоя мама меня унижает. Пять лет ты говорил «привыкни». Пять лет я привыкала. А теперь — хватит. Я не привыкну. Я не буду привыкать к тому, что мне в лицо плещут компотом. Я не буду привыкать к тому, что меня унижают за помаду. Я — человек. Я — женщина. Я — твоя жена. Была.
Я закрыла чемодан. Взяла сумку. Взяла наушники. Взяла ноутбук. И вышла в коридор. Алла Петровна стояла у двери. И смотрела на меня. Без слёз. Без раскаяния. С тем же торжеством. Как будто она победила. Как будто она выгнала меня.
— Скатертью дорога, — сказала она. — Вадим себе другую найдёт. Без помады. Без характера. Без полиции.
Я посмотрела на неё. И сказала:
— Алла Петровна, вы знаете, что я поняла? Что помада — это не про губы. Помада — это про то, что я — есть. Что я — не ваша тень. Что я — не «невестка». Что я — Наташа. И я буду краситься. Каждый день. Каждое утро. Красной помадой. За двести рублей. И никто мне больше в лицо компотом не плеснёт. Никогда.
И я вышла. И закрыла за собой дверь. И услышала, как Вадим кричит: «Наташ! Наташ, вернись!» А я не вернулась. Я спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Села в такси. И поехала к маме.
Мама меня встретила. В халате. С чаем. Она ничего не спрашивала. Она просто обняла меня. И сказала: «Доченька, ты дома. Ты дома».
Я жила у мамы три месяца. Я работала. Я красилась. Каждое утро. Красной помадой. И мама говорила: «Наташ, тебе идёт. Ты красивая». А я плакала. Потому что мне пять лет никто не говорил, что я красивая. Мне пять лет говорили, что я «размалёвываюсь».
Через месяц меня вызвал участковый. Он сказал, что Алла Петровна получила штраф. За мелкое хулиганство. За то, что облила меня компотом. Тысячу рублей. Тысячу рублей за пять лет унижений. За пять лет «привыкни». За пять лет помады. Тысяча рублей. Смешно. Но я не смеялась. Я была рада. Потому что это была первая бумага, где было написано: «Алла Петровна — виновата. Наташа — потерпевшая». Первая бумага за пять лет, где я была не «невестка», а человек.
Вадим звонил. Каждый день. Сначала — злился. Говорил: «Ты меня опозорила! Ты мою маму в полицию сдала!» Потом — просил. Говорил: «Наташ, вернись. Мама извинится. Мама больше так не будет». Потом — плакал. Говорил: «Наташ, я без тебя не могу. Я без тебя — никто. Я без тебя — в пустой квартире».
А я слушала. И думала: «А я? Я пять лет была без тебя. Я пять лет жила в квартире, где меня унижали, а ты молчал. Я пять лет была одна. И я выжила. И я выживу».
Через три месяца я подала на развод. Вадим пришёл в суд. С мамой. Алла Петровна сидела рядом с ним. В чёрном платке. Как будто на похоронах. Как будто хоронила сына. А Вадим смотрел на меня. И говорил: «Наташ, давай не будем разводиться. Давай попробуем ещё раз. Мы снимем квартиру. Отдельно. Без мамы. Я тебе клянусь. Без мамы».
Я посмотрела на него. На человека, за которого я вышла замуж пять лет назад. Который пять лет говорил «привыкни». Который пять лет молчал, когда его мама меня унижала. Который только сейчас, когда я ушла, когда я вызвала полицию, когда я подала на развод, — только сейчас сказал: «Давай снимем квартиру. Без мамы».
И я сказала:
— Вадим, пять лет назад ты должен был сказать «давай снимем квартиру. Без мамы». Пять лет назад ты должен был сказать «мама, не трогай мою жену». Пять лет назад ты должен был меня защитить. А ты меня не защитил. Ты меня сдал. Ты сказал «привыкни». И я привыкла. Я привыкла к тому, что я — одна. Я привыкла к тому, что я — сама по себе. И теперь я не хочу обратно. Я не хочу в квартиру без мамы. Я хочу в квартиру без тебя. Потому что ты — не мой защитник. Ты — мамин сын. Навсегда.
Нас развели. Быстро. Без скандалов. Без деления имущества. Потому что делить было нечего. У нас не было квартиры. У нас не было машины. У нас была только помада. И компот. И пять лет жизни.
После развода я сняла комнату. Маленькую. В коммуналке. С соседкой-бабушкой, которая тоже красила губы. Красной помадой. И говорила: «Наташ, красься. Пока молодая — красься. А то потом будет поздно».
Я нашла новую работу. Не в колл-центре. А в офисе. С людьми. С живыми людьми. Которые говорят: «Наташ, тебе идёт помада». Которые не говорят «привыкни». Которые говорят «молодец».
Я стала жить. По-настоящему. Я стала ходить в театр. Одна. Я стала покупать помаду. Не за двести рублей. А за пятьсот. За тысячу. Потому что я могу. Потому что я зарабатываю. Потому что я — Наташа. А не «невестка».
А Алла Петровна… Алла Петровна осталась в своей квартире. С Вадимом. Вадим до сих пор живёт с мамой. Ему сорок. Он до сих пор работает в такси. Он до сих пор приходит поздно. И до сих пор хочет тишины. А тишины нет. Потому что Алла Петровна теперь ругает его. За то, что он не женился. За то, что он не привёл новую невестку. За то, что он остался один. А он молчит. И утыкается в телефон. Как всегда.
Иногда Вадим мне пишет. «Наташ, привет. Как ты? Я скучаю». А я отвечаю: «Вадим, привет. У меня всё хорошо. Я крашусь. Каждый день. Красной помадой. И никто мне в лицо компотом не плещет. И я счастлива».
И знаете, что я поняла? Что помада — это не про красоту. Помада — это про то, что ты — есть. Что ты — не терпишь. Что ты — не «привыкни». Что ты — вызываешь полицию, когда тебе плещут в лицо компотом. Что ты — уходишь, когда тебя унижают. Что ты — не боишься. Что ты — Наташа.
И если вам сейчас плещут в лицо компотом — не молчите. Вызывайте полицию. Уходите. Красьте губы. Красной помадой. Каждый день. Потому что вы — есть. Потому что вы — человек. Потому что вы — не «невестка». Потому что вы — Наташа. Или Маша. Или Оля. Или кто угодно. Но вы — есть. И никто не имеет права плескать вам в лицо компотом. Никогда.
