Утро пятого января. Мужик с похмелья

Утро пятого января. Мужик с похмелья открывает глаза: справа жена спит, а слева – тёща. Тихонько потянулся к тёще за одеялом и давай… – Миша, а что происходит?

Утро пятого января началось для Миши не с будильника, а с жажды.

Такой жажды, будто во рту всю ночь кочегарили паровоз на угле, а запивали это всё солёной воблой. Во рту сухо, в голове — колокольный звон, за окном — бело и тихо, как в морге после корпоратива.

Миша открыл один глаз. Потом второй. Попытался вспомнить, какой сегодня день, год и вообще кто он.

Справа от него спала жена. Света. Родная, тёплая, в своей любимой пижаме с пингвинами. Сопела тихо, по-детски, уткнувшись носом в подушку. Одна рука свисала с кровати.

Слева…

Миша повернул голову налево и замер.

Слева от него спала тёща. Валентина Ивановна. В бигудях. В ночной рубашке с рюшами. И тоже сопела. Только уже не по-детски, а основательно, с чувством выполненного долга, как человек, который вчера до двух ночи лепил оливье на роту солдат.

Миша завис. Процессор в голове, и без того перегретый вчерашним “ещё по одной”, начал судорожно обрабатывать входящие данные.

Квартира однокомнатная. Кровать одна. Диван на кухне занят котом. Жена справа — это норма. Тёща слева — это не норма. Это вообще-то чрезвычайное положение.

Последнее, что он помнил — третье января. Приехала тёща из Пензы. С сумками. С банками. С фразой “я у вас до Старого Нового года, деточки, помогу”. Потом четвёртое января. Пришли соседи. Потом чей-то день рождения. Потом настойка. Вишнёвая. Потом настойка смородиновая. Потом что-то прозрачное, что Света называла “это папа гнал, ему можно доверять”. Папе доверять, как выяснилось, было нельзя.

Дальше — провал. Чёрная дыра. Как в космосе.

Миша посмотрел вниз. Он был в трусах и в одной носке. Вторая носок куда-то делась. Одеяло было одно на троих. И оно, по законам физики пятого января, было полностью на жене и тёще. А Миша лежал раскрытый, как атлант, держащий небо, только без неба и без сил.

Ему стало холодно. Очень холодно. И совестно просить.

Поэтому он решил действовать тихо, по-мужски, не будя никого. Просто аккуратно потянуть краешек одеяла с левой стороны, где тёща.

Он протянул руку. Медленно. Как сапер. Через тёщу.

Потянул за уголок одеяла.

Одеяло не поддалось. Валентина Ивановна во сне держала его мёртвой хваткой, как в последний раз.

Миша потянул чуть сильнее.

Тёща заворочалась. Не просыпаясь, пробормотала: “Куда прешь, ирод…”

Миша замер. Потом решил зайти с другой стороны. Он потянулся ещё дальше, фактически навис над тёщей, пытаясь подцепить одеяло у неё из-под бока.

И в этот момент Валентина Ивановна открыла глаза.

Резко. Как будто у неё внутри сработал будильник с сиреной.

Она увидела прямо над собой лицо зятя. Красное, помятое, с перегаром, тянущееся к ней. Рука его была уже где-то в районе её одеяла.

Она посмотрела на него в упор и громко, на всю квартиру, выдала:

— Миша, а что происходит?!

Этот крик имел эффект атомной бомбы.

Справа мгновенно проснулась Света. Села на кровати. Увидела картину: её муж навис над её мамой, тянет с неё одеяло, мама в ужасе.

— МИША!!! — заорала Света так, что кот на кухне упал с дивана.

Миша отдернул руку как от кипятка и упал на спину.

— Это не то, что вы подумали! — прохрипел он единственную фразу, которую в таких ситуациях говорят все мужчины мира с момента изобретения языка.

— А что я должна подумать?! — Валентина Ивановна села, запахнув ночнушку до подбородка. — Я приехала помочь, я вам холодец варила три часа, а ты… а ты ко мне под одеяло лезешь! Света, ты видишь, за кого ты замуж вышла?!

— Мама, подождите! — Света уже стояла над Мишей с видом прокурора. — Миша, ты совсем с ума сошел? Пятого января! С похмелья! К моей маме!

— Я за одеялом тянулся! — взвыл Миша, прикрываясь подушкой. — Мне холодно было! Вы всё одеяло забрали! Одно одеяло на троих! Это бесчеловечно!

— За каким одеялом?! — не унималась тёща. — У тебя жена рядом! У жены тяни!

— У неё нечего тянуть, она в него завернулась как шаурма! — Миша уже почти плакал. — Я просто хотел кусочек! Маленький кусочек одеяла! Я замерз!

Наступила пауза. Тяжёлая, как чугунная ванна.

Света посмотрела на одеяло. Действительно, она лежала, закрутившись в него как кокон. Валентина Ивановна тоже держала свой край.

Миша лежал голый, в одной носке, синий от холода, жалкий.

— Подождите, — сказала Света уже тише. — А как мама вообще оказалась в кровати?

Тут уже зависла Валентина Ивановна.

— Ну… — она поправила бигуди. — Так получилось. Ты вчера уснула на диване в кухне, Миша уснул на полу в прихожей. Я вас растаскивала. Ты тяжёлый, Миша. Я Свету в кровать положила, потом тебя волоком… А потом сама прилегла, потому что спина… у меня спина прихватила от холодца. Я только на минуточку! Я не хотела!

— Вы волоком меня тащили? — Миша схватился за голову.

— А что мне было делать? Ты лег поперек коридора и кричал, что ты пограничник и не пустишь НАТО!

Света села на кровать и начала ржать. Сначала тихо, потом в голос. Нервный, истерический смех пятого января.

— Господи, — всхлипывала она, — пограничник… мама… одеяло…

Валентина Ивановна тоже не выдержала. Фыркнула. Потом засмеялась.

Миша лежал и смотрел в потолок. Ему было уже не холодно. Ему было стыдно и смешно одновременно. Классическое утро пятого января.

— Так, — сказала Света, вытирая слезы. — Всем подъем. Миша — за минералкой. Мама — варите свой фирменный рассол. А я буду лежать и смотреть, как вы миритесь.

— Я не буду мириться! — буркнула тёща, но уже без злости. — Он мне чуть сердце не остановил.

— Валентина Ивановна, простите, — прохрипел Миша. — Я правда просто за одеялом. Честное пограничное.

— Ладно, пограничник, — махнула она рукой. — Вставай, а то простынешь. И носок второй найди, а то ходишь как оборванец.

Миша встал. Ногу свело судорогой от холода. Он попрыгал на одной ноге в одной носке по комнате, и это добило всех окончательно. Света и её мама хохотали уже вдвоем, держась за животы.

Через полчаса кухня ожила. На плите шипел рассольник, который Валентина Ивановна называла “лекарством от всех грехов”. На столе стояла минералка, кефир и вчерашний оливье, который на утро пятого января становится ещё вкуснее.

Миша сидел, завернувшись в два одеяла сразу, пил рассол и клялся:

— Всё, больше ни капли. До Старого Нового года — ни капли.

— Ага, — кивнула Света. — Ты это каждый год пятого говоришь.

— В этом году точно! — Миша поднял руку как пионер. — Я теперь вообще пить не буду. Я понял, как это опасно. Чуть семью не потерял из-за одеяла.

Валентина Ивановна посмотрела на него поверх очков и вдруг сказала мягко:

— А ты молодец, Миш. Другой бы начал врать, выкручиваться. А ты честно — за одеялом. Уважаю.

Миша расцвел.

— А вы, Валентина Ивановна, тоже молодец. Меня, кабана такого, на кровать затащили.

— А куда деваться? Вы ж мои деточки. Хоть и бестолковые.

И в этот момент Миша понял, что всё нормально. Что это и есть семья. Где пятого января можно проснуться между женой и тёщей, чуть не умереть от страха, а потом сидеть втроем на маленькой кухне, есть кислый суп и ржать над тем, как пограничник Миша тянулся за одеялом.

Света посмотрела на них двоих и тихо сказала:

— Мам, а может, купим второе одеяло? А то у нас каждый год одна и та же история.

— Купим, — кивнула тёща. — И еще один диван. А то этот пограничник опять коридор перекроет.

А Миша сидел, пил рассол, и думал, что утро пятого января — не такое уж и страшное. Если рядом свои. И если одеяла хватит на всех.

К вечеру они уже вместе смотрели “Иронию судьбы”, и Валентина Ивановна комментировала каждый кадр: “Вот так же и у нас сегодня было, только без бани”. А Миша нашел второй носок. Он был у кота в миске. Почему — никто уже не спрашивал.

Праздники продолжались.