Ты нам больше не нужна! Мы уже нашли

— *«Ты нам больше не нужна! Мы уже нашли женщину получше!»* — выдал муж прямо за ужином.
А дочь вдруг поднялась из-за стола.

Нина Валерьевна заняла мой стул у окна.

Она разбирала квитанции по коммуналке. Я поставила пакет с продуктами на табуретку. Пакетные ручки впились в пальцы.

— Опять за отопление столько накрутили, — сказала свекровь, даже не взглянув.

— Зима на дворе, — ответила я. — В Чите по-другому не бывает.

— У соседки вышло меньше. Ты показания вовремя сдаёшь?

— Сдаю.

Я стала выкладывать покупки. Хлеб, молоко, куриное филе. Нина Валерьевна подвинула мою сахарницу с синим узором ближе к мойке. Она всегда так делала. Ей не нравилась эта сахарница.

— Глеб звонил, — сказала она, вглядываясь в чек. — Сказал, задержится на работе. Устал бедный.

— Мы все устаём.

— Ой, не равняй, — усмехнулась свекровь. — Он мужчина. На нём всё держится. А ты на железной дороге бумажки тасуешь.

— Я инженер по автоматике, Нина Валерьевна. Перетасую не так — поезда встанут.

— Не умничай. Лучше бы мужа ужином встретила горячим. Опять курицу купила? Он же просил свинину.

— Свинина дорогая. До зарплаты ещё неделя.

Свекровь тяжело вздохнула, чтоб я точно услышала.

— Бедный Глеб. Пашет, старается, а дома даже нормального куска мяса нет.

— Он всю зарплату в зимнюю резину вбухал, — спокойно сказала я, убирая молоко в холодильник.

— Машина — это для всей семьи! — возмутилась она.

— Машина записана на него. И ездит он один.

— Какая ты, Рита, меркантильная.

На кухню заглянула Алиса. Дочь посмотрела на бабушку, потом на меня.

— Привет, мам. Помочь?

— Почисти картошку, пожалуйста.

— Алисонька, солнышко, — расплылась Нина Валерьевна. — А папы ещё нет. Ждём. Он сегодня вымотался, наверное.

— Бабушка, ты на мамином месте сидишь, — тихо сказала Алиса.

— В нашей семье нет «моё-твоё», — поправила воротник свекровь. — У нас всё общее. Да, Рита?

Я взяла нож и стала резать хлеб.

— Да, — ответила, хотя знала, что вру.

В прихожей щёлкнул замок. Шаги. Глеб.

— Чем пахнет? — громко спросил он, входя на кухню. — Мам, привет.

Поцеловал мать в щёку. На меня даже не глянул.

— Привет, — сказала я.

— Курицей, — разочарованно протянул он. — Я же просил нормальное мясо.

— Я твоей маме уже объяснила про цены, — продолжала резать.

— Рита, я деньги зарабатываю не для того, чтобы курицу жевать.

— Твои деньги ушли на твою машину.

— Это инвестиция! Ты в финансах ноль.

Глеб сел за стол. Прямо напротив матери. Я осталась у плиты. Моя сахарница так и стояла в углу у раковины.

— Мам, ты не поверишь, — Глеб налил воды и начал рассказывать. — Шеф опять докопался. Отчёт не готов. А я ему в лоб: я своё дело знаю.

— Умница, сынок. Не давай себя топтать, — кивнула свекровь.

— Вот у Коли жена — это да, — вдруг сказал Глеб, глядя в стакан. — И работает, и дома чисто, и мужа уважает. Не то что некоторые.

Алиса отложила нож.

— Пап, мама тоже работает.

— Алиса, не встревай, когда взрослые говорят, — отрезал Глеб.

Я подошла к раковине, взяла сахарницу и поставила её обратно в центр стола. Глеб удивлённо посмотрел.

— Мешается, — сказал и снова отодвинул.

Я промолчала. Включила воду и стала мыть руки. Вода была ледяная.

*НАКОПЛЕНИЕ*
На следующий день я пришла в депо раньше. Стоял шум. Анна, коллега, пила чай из пластикового стакана.

— Рита, ты бледная какая, — подвинула мне стул. — Что случилось?

— Всё нормально.

— Глеб опять выкидывает что-то?

— Новый телефон себе взял, — я вытащила чертежи. — В кредит.

— А платить кто?

— Говорит, сам. Но мы обе знаем, что через два месяца начнётся: «временные трудности».

Анна покачала головой.

— И опять молчишь?

— А смысл? Скажет, что для статуса надо. Он же с клиентами.

— Какой статус, Рита? Он запчастями торгует.

Я уткнулась в чертёж. Строки плыли. Анна права. Но спорить я устала.

Вечером дома ждал «сюрприз». В прихожей чужие сапоги. На кухне чужие духи.

— Рита, заходи, — голос Нины Валерьевны был подозрительно ласковым. — А у нас гостья.

За столом сидела молодая блондинка с идеальным макияжем. Рядом Глеб что-то оживлённо рассказывал.

— Знакомься, это Леночка, — кивнула свекровь. — Дочь моей подруги. Юрист.

— Добрый вечер, — Леночка улыбнулась дежурной улыбкой.

— Добрый, — я сняла пальто. — А повод какой?

— Леночка Глебу с бумагами помогает. На работе у него завал, — быстро ответила свекровь.

— Никакого завала, — Глеб выпрямился. — Просто консультация. Умная женщина сейчас редкость.

Он посмотрел на меня. Долго. Оценивающе.

— Чай поставлю, — сказала я и пошла к плите.

— Не надо, мы уже, — Глеб встал. — Лен, провожу тебя.

Они ушли в коридор. Свекровь подошла ко мне.

— Видела? — шёпотом.

— Что?

— Девушка какая. Ухоженная, спокойная. Мужа не пилит.

— Нина Валерьевна, напомню: это моя квартира.

— Подумаешь, квартира! — отмахнулась она. — Бабушкина хрущёвка. Если бы не мой сын, ты бы тут с плесенью жила. Он же ремонт делал!

— Обои в коридоре. Восемь лет назад. На мои деньги.

— Копейки считаешь! — поджала губы свекровь. — Семья — это не про бухгалтерию.

Хлопнула дверь. Глеб вернулся.

— Проводил, — сел за стол.

— Девочка хорошая, — громко сказала свекровь. — Слушать умеет.

Глеб довольно улыбнулся.

— Да, с ней легко.

— Глеб, — повернулась я. — За свет заплатил?

Улыбка сползла.

— Рита, можно хоть раз вечер не портить?

— Завтра последний день. Пеня пойдёт.

— Заплачу! Зачем из меня дурака делать?…
_Продолжение в первом комментарии_
— Оплачу! Что ты из меня идиота делаешь? — Глеб хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула моя сахарница. Снова.
— Я просто напомнила, — сказала я и отвернулась к плите.
— Вечно ты со своими счетами, — буркнула Нина Валерьевна. — Испортила весь вечер.
Леночка ушла, а осадок остался. Глеб уткнулся в телефон, свекровь мыла чашки с таким звуком, будто отмывала грехи. Алиса молча доела и ушла в комнату.

Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и слушала, как Глеб ворочается. Потом он встал, вышел на балкон, курил. Я слышала, как щёлкает зажигалка.
Утром он ушёл раньше меня. Даже не попрощался.
На столе лежала записка, кривая, на клочке: _«Деньги на свет скину. Не ной»._

*НЕДЕЛЯ СПУСТЯ*
На работе Анна спросила в лоб:
— Рит, у вас там война?
— Какая война, — я пожала плечами. — Обычный быт.
— Ты три дня ходишь как в воду опущенная.
Я промолчала. Не рассказывать же, что свекровь теперь приходит каждый вторник и четверг. «Проведать». И всегда с гостями. То подруга, то та самая Леночка.
В этот четверг я пришла домой, а в прихожей опять чужая обувь. Три пары.
На кухне сидели Нина Валерьевна, Леночка и ещё одна женщина лет сорока, с короткой стрижкой и кольцами на всех пальцах.
— А вот и наша хозяйка, — сладко сказала свекровь. — Рита, знакомься, это Тамара, начальница Глеба.
Тамара окинула меня взглядом. От макушки до тапочек.
— Очень приятно, — сказала я и пошла мыть руки. Ледяной водой. Опять.
— Рита у нас на железной дороге работает, — продолжила Нина Валерьевна. — Бумажками занимается.
— Инженер по автоматике, — поправила я, не оборачиваясь.
— Ну да, — хмыкнула Тамара. — Глеб рассказывал. Говорит, дома у него тишина и покой. Жена не пилит.
Я выключила воду.
— Глеб правильно говорит. Я не пилю. Я считаю.
За столом стало тихо.
Глеб появился через полчаса. С тортом.
— О, все в сборе! — обрадовался он. — Мам, ты чего?
— Сидим, общаемся, — Нина Валерьевна похлопала по стулу рядом. — Садись, сынок.
Он сел. Между матерью и Леночкой.
Алиса вышла из комнаты, увидела гостей, развернулась и ушла обратно.
Весь вечер говорили о Глебе. Какой он ответственный. Какой перспективный. Как ему надо «расти».
— Ему бы тыл надёжный, — сказала Тамара, глядя на меня. — Чтобы дома порядок, ужин, дети. А не это вот всё.
— «Это вот всё» — это я работаю, чтобы у нас ипотека была закрыта, — не выдержала я.
— Ипотека? — удивилась Тамара. — А Глеб говорил, квартира бабушкина.
— Бабушкина. Моя. Приватизирована на меня.
Нина Валерьевна поперхнулась чаем.
Глеб резко встал.
— Хватит. Мам, проводи гостей. Рита, пойдём.
В спальне он захлопнул дверь.
— Ты зачем это сказала?
— Что именно?
— Про квартиру! Зачем при посторонних?
— Потому что это правда.
— Ты меня позоришь!
— Я?
Он схватил подушку и швырнул в стену.
— Ты всегда всё портишь! Вечно!
Я легла спать на диване в зале. Алиса пришла ночью, легла рядом, обняла.
— Мам, не плачь.
— Я не плачу, дочка.

*ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ*
Глеб стал пропадать. «Совещания». «Клиенты». «Корпоратив».
Приходил поздно, пах духами. Не моими.
Нина Валерьевна теперь жила у нас через день. С сумками.
— Я тут приберусь, — говорила. И переставляла мои вещи. Мою сахарницу убрала в дальний шкаф.
Алиса огрызалась.
— Бабушка, это мамина квартира.
— А мы одна семья, — отвечала та.
Однажды я пришла с работы и увидела: в зале сидит Леночка. Одна. С ноутбуком.
— Ой, Рита, — она даже не смутилась. — Глеб попросил, я тут отчёт доделаю. У него дома вай-фай лучше.
— У нас, — поправила я. — У нас дома.
— Да, конечно.
Я прошла на кухню. Позвонила Анне.
— Ань, мне нужен юрист. Хороший.
— Что случилось?
— Кажется, меня из моей же квартиры выживают.

Юрист, женщина лет пятидесяти, звали её Марина Викторовна, пришла в субботу.
Села за стол, разложила документы.
— Так. Квартира приватизирована на вас. Брак зарегистрирован. Муж прописан. Ребёнок прописан. Свекровь — нет.
— И что делать?
— Менять замки. И разговаривать с мужем. Жёстко.
В этот момент пришёл Глеб. С пакетами. Увидел Марину Викторовну.
— Это кто?
— Мой юрист, — сказала я.
Он поставил пакеты.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я в своём уме. В отличие от тебя.
Он подошёл вплотную.
— Выбирай. Или я, или она.
Я посмотрела на него. На его новую рубашку. На запах чужих духов.
— Я выбираю себя и дочь.
Он ударил кулаком по столу.
— Дура!
И ушёл. Хлопнул дверью.

Нина Валерьевна приехала через час.
— Что ты наделала?
— Ничего. Просто поставила границы.
— Ты семью рушишь!
— Её уже разрушили. Без меня.

*МЕСЯЦ СПУСТЯ*
Глеб не появлялся. Звонил Алисе.
— Дочка, как ты? Папе плохо без вас.
Алиса один раз ответила. Потом заблокировала.
Леночка приходила ещё два раза. Потом перестала.
Нина Валерьевна звонила каждый день.
— Вернись, сынок страдает.
— Пусть страдает. Ему полезно.
Я подала на развод.
И на раздел счетов. И на алименты.
Глеб прислал сообщение: _«Ты пожалеешь»._
Я не ответила.

На работе меня повысили. Дали группу.
Анна обняла.
— Видишь? А ты боялась.
Я перестала бояться.

Алиса стала лучше учиться.
— Мам, а давай кошку заведём?
— Давай.
Мы взяли из приюта худую трёхцветную. Назвали Пуговкой.
Пуговка спала у меня на ногах и мурчала.
Впервые за много лет в квартире было тихо.

Нина Валерьевна пришла однажды без звонка.
С тортом.
— Поговорить надо.
Я впустила. На кухню.
— Глеб пьёт, — сказала она сразу. — Работу потерял.
— Мне жаль.
— Вернись. Ради ребёнка.
— Ради ребёнка я как раз не вернусь.
Она расплакалась.
— Ты жестокая.
— Я справедливая, Нина Валерьевна.

Она ушла. Торт оставила.
Мы с Алисой съели его вечером. С чаем.
Без гостей. Без упрёков.

*ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ*
Пришло письмо. Повестка в суд.
Глеб подал на определение порядка общения с ребёнком.
И на раздел имущества.
Написал, что квартира «приобретена в браке».
Врал.
На суде он сидел с Леночкой. За руку.
Нина Валерьевна сидела в первом ряду и плакала.
Судья спросила Алису:
— С кем хочешь жить?
Алиса встала.
— С мамой.
Глеб дёрнулся.
— Алиса, подумай.
— Я подумала, пап. Ты выбрал.
Суд вынес решение: развод. Алименты 25%. Общение — по выходным, по согласованию.
Квартира — моя.
Глеб вышел злой.
— Ты ещё пожалеешь, — бросил он мне в коридоре.
— Уже нет, — ответила я.

*ПОЛГОДА СПУСТЯ*
Зима в Чите.
Я выплатила последний платёж по кредиту за машину. За ту, на которой ездил только он.
Продала её. Купила себе маленькую, подержанную.
Учусь водить.
Алиса поступила в лицей. С углублённым английским.
Нина Валерьевна звонит раз в месяц. Коротко.
— Как вы?
— Хорошо.
— Глеб женится.
— Поздравляю.
— На Леночке.
— Я рада за него.
И кладу трубку.

В этот вечер мы с Алисой сидели на кухне.
Я готовила. Курицу. Ту самую.
Алиса чистила картошку.
В дверь позвонили.
Я посмотрела в глазок.
На лестничной клетке стоял Глеб. Один.
Похудевший. С синяками под глазами.
С букетом. Дешёвым.
Я открыла дверь. Но цепочку не сняла.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Можно войти? Поговорить.
— Говори здесь.
Он помялся.
— Я ошибся, Рит.
— Знаю.
— Можно я к Алисе зайду?
— Спроси у неё.
Алиса вышла из комнаты.
Посмотрела на отца.
И сказала то, чего я не ожидала:
— Пап, заходи. Но только на кухню. И без скандалов.
Он кивнул.
Снял ботинки. Прошёл.
Сел за стол. На тот самый стул, где раньше сидела его мать.
Положил букет.
— Это тебе, Рит.
— Спасибо, — сказала я и поставила цветы в банку.
Мы молчали.
Потом он сказал:
— Я думал, без вас пропаду.
— И как?
— Пропал.
Алиса подвинула ему чай.
— Пей, пап. Горячий.
Он взял кружку. Руки тряслись.
— Ты нам больше не нужна, — повторил он вдруг. Ту самую фразу. — Мы уже нашли женщину получше.
Я замерла.
Алиса посмотрела на меня. Потом на него.
Медленно встала из-за стола.
И сказала чётко, громко, так, чтобы слышно было в каждой комнате:
— Папа. Ты нам тоже больше не нужен.
Глеб поперхнулся чаем.
— Что ты сказала?
— То, что слышал, — Алиса стояла прямо. Маленькая, но прямая, как струна. — Ты выбрал другую жизнь. Живи. А мы живём свою. И нам хорошо.
Он встал.
— Вы… вы обе…
— Уходи, — сказала я тихо. — Пожалуйста.
Он посмотрел на нас. На меня. На дочь.
На банку с дешёвыми цветами.
Развернулся и вышел.
Дверь закрылась. Тихо.
Без хлопка.

Мы с Алисой ещё долго сидели на кухне.
Пили чай.
Пуговка мурчала у меня на коленях.
— Мам, — сказала Алиса. — А можно мы больше никого не будем пускать без спроса?
— Можно, дочка.
— И сахарницу вернём на место?
— Обязательно.
Я встала, достала из дальнего шкафа керамическую сахарницу с синим узором.
Поставила её в центр стола.
Ровно.
Как должно быть.
Глеб ушёл.
Щёлкнул замок. И в квартире стало так тихо, будто выключили гул, который гудел годами.

Алиса села обратно за стол. Взяла мою руку.
— Мам, ты как?
— Нормально, — сказала я. И впервые за долгое время это была правда.

Мы допили чай. Пуговка спрыгнула с колен и пошла спать на батарею.
Ночью я спала без таблеток. Без мыслей «а вдруг он вернётся».

*ГОД СПУСТЯ*

Весна в Чите. Снег таял грязными лужами.
Я пришла с работы, открыла дверь своим ключом.
В прихожей пахло пирогом. Алиса стояла у плиты в моём фартуке.
— Сдачу по математике получила. Пять, — сказала она, не оборачиваясь.
— Умница.
— А ещё мне пришло письмо.
Она протянула конверт. На нём почерк Глеба. Кривой, торопливый.
Внутри одна строчка: _«Прости. Был неправ. Счастья вам.»_
И всё.
Я прочитала, сложила и убрала в ящик. Туда, где лежали старые квитанции.
— Отвечать будешь? — спросила Алиса.
— Нет. Он уже всё сказал.

Через неделю позвонила Нина Валерьевна.
Голос был тихий, старый.
— Рита, можно я зайду? Вещи Глеба забрать.
— Заходите, — сказала я.
Она пришла с маленькой сумкой. Ходила по квартире, собирала его футболки, бритву, зарядку.
Остановилась у окна. У моего стула.
— Прости меня, — сказала вдруг.
Я молчала.
— Я думала, как лучше. Для сына. А получилось…
— Получилось как получилось, — ответила я. — Держите.
Протянула ей пакет с его вещами.
Она кивнула и ушла. Больше не приходила.

Летом мы с Алисой поехали на Байкал. Впервые вдвоём.
Сидели на берегу. Кидали камешки в воду.
— Мам, а ты жалеешь? — спросила она.
— О чём?
— О том, что всё так вышло.
Я посмотрела на воду. На солнце.
— Жалею, что терпела. А что ушла — нет.

Осенью мне предложили должность ведущего инженера. С кабинетом.
С окном.
Я согласилась.
Купила себе новую сахарницу. Тоже с синим узором. Но другую.
Поставила её в центр стола. И никто её больше не двигал.

*ДВА ГОДА СПУСТЯ*

Алиса закончила 11 класс. Поступила в Иркутск. На бюджет.
Провожала я её на вокзале.
— Звони каждый день, — сказала я.
— Буду, мам.
Поезд тронулся. Я стояла и махала, пока не исчез последний вагон.
И не плакала.

Дома было пусто. И хорошо.
Я завела вторую кошку. Серую. Назвала Ниткой.
По вечерам вязала. Смотрела сериалы. Ходила в бассейн.
На Новый год Алина прислала фото: она, Маркус и маленькая Ирина на руках.
Я распечатала и повесила на холодильник.

Однажды в магазине я увидела Глеба.
С Леночкой. С животом.
Он меня заметил. Замер.
Я кивнула. Прошла мимо. Купила хлеб, молоко и куриное филе.
Дома поставила продукты на стол.
Сахарница стояла на месте.

*ТРИ ГОДА СПУСТЯ*

Мне исполнилось сорок пять.
Подруги устроили мне ужин. В кафе.
Алиса приехала на каникулы. Сдала сессию на отлично.
— Мам, давай тост, — сказала она.
Я подняла бокал с соком.
— За нас, — сказала. — За тех, кто не сломался.
Мы чокнулись.

Ночью я вернулась домой. Открыла дверь.
Включила свет.
На столе стояла моя сахарница.
На батарее спали Пуговка и Нитка.
На холодильнике улыбалась внучка Ирина.
На телефоне ни одного пропущенного от Глеба.
И это было самое лучшее сообщение.

Я подошла к окну. В Чите шёл первый снег.
Тихо. Чисто.
И я подумала:
«Ты нам больше не нужна» — это сказал он.
А оказалось, что не нужна была я — им.
А они — мне.

И это спасло мне жизнь.

Я закрыла шторы. Заварила чай.
Села за свой стол.
На своём стуле.
У своего окна.
И впервые за много лет почувствовала:
Дом.