Ей сказали: «Будешь рожать каждый год».
Ей сказали: «Будешь рожать каждый год». Она вышла замуж за арабского шейха и не знала, что её ждёт. А через 25 лет…
В 25 лет Алиса стояла босиком на мраморном полу и смотрела, как слуги расстилают шёлк. Три месяца назад она была студенткой филфака в Петербурге. Теперь — младшая жена шейха Хамада. Он был старше её на сорок лет. От него пахло сандалом, в его взгляде ей чудилась бездна, в которой исчезла вся её прежняя жизнь.
В первую брачную ночь он к ней не прикоснулся. Сидел в кресле напротив, перебирал чётки и говорил спокойно, как будто читал по бумаге:
— Ты будешь рожать каждый год. Это твой долг. Ты дашь мне наследников. Много. Пока я не скажу «хватит».
Она ждала чего угодно, но не этого. Любви не было. Страсти тоже. Был договор.
Алиса кивнула. Она не знала, что ещё можно сделать.
Хамад поднялся, поставил чётки на стол и вышел. Дверь закрылась бесшумно.
Первый год.
Она забеременела через три месяца. Тошнило, кружилась голова от жары, от запаха розового масла в гареме. Старшая жена, Фатима, смотрела на неё молча. Без злости. Без жалости. Просто наблюдала.
Родился мальчик. Его назвали Самир. Хамад пришёл, посмотрел на ребёнка, кивнул и сказал:
— Хорошо.
На следующий год она снова была беременна.
И ещё через год. И ещё.
За пять лет у неё было четверо детей. Три сына и дочь. Она перестала считать месяцы. Её жизнь превратилась в круг: беременность, роды, кормление, снова беременность.
Она не жаловалась. Жаловаться было некому. Письма домой она писала, но отправлять их запретили. «Ты теперь здесь», — сказала Фатима. И Алиса поверила.
Она выучила язык. Выучила Коран. Научилась молчать, когда надо. Улыбаться, когда смотрят. Она стала тенью во дворце из стекла и мрамора.
Хамад приходил к ней редко. Всегда по делу. Смотрел на детей, спрашивал об их здоровье. Никогда — о ней.
На шестой год она сломалась.
Было утро. Она стояла у колыбели младшего, Карима, и вдруг поняла, что не помнит, какого цвета у неё были глаза до дворца. Серые? Голубые?
Она села на пол. И не смогла встать.
Пришёл врач. Сказал: «Истощение. Депрессия». Дал таблетки.
Хамад узнал. Пришёл вечером.
— Ты больна?
— Я устала, — сказала Алиса впервые за шесть лет. Честно.
— От чего? У тебя всё есть.
— У меня нет меня, — она посмотрела ему в глаза. — Вы сказали: «Пока я не скажу хватит». Скажите.
Хамад молчал долго. Потом ушёл.
Через неделю ей сказали, что её отправляют в другой дом. Меньше. У моря. С детьми. «Отдохнуть».
Она думала, это ссылка. Оказалось — передышка.
В доме у моря не было гарема. Не было десятков слуг. Была старая няня Мариам, которая знала русский, потому что работала у русской семьи в Бейруте.
— Ты не рабыня, девочка, — сказала Мариам на третий день. — Ты мать. И ты человек. Не забывай.
Алиса впервые за годы заплакала. По-настоящему.
Дети росли. Самир пошёл в школу. Дочь Лейла начала читать. Алиса читала им Пушкина по вечерам. Шёпотом. Как будто делала что-то запретное.
Хамад приезжал раз в месяц. На день. Смотрел на детей. Иногда оставался на ночь. Без слов. Без требований.
На восьмой год беременности не случилось.
Алиса ждала страха. Его не было. Было облегчение.
Хамад ничего не сказал. Просто кивнул, когда увидел её плоский живот.
Годы шли.
Дети выросли. Самир уехал учиться в Лондон. Второй сын стал инженером. Третий — военным. Лейла вышла замуж за врача из Дубая.
Алиса старела. Волосы поседели. На руках появились пятна. Она перестала красить губы.
Хамаду было восемьдесят пять. Он ходил с тростью. Глаза потускнели.
Он перестал спрашивать про наследников.
Вместо этого он стал приходить к ней вечерами. Садился в кресло. Молчал. Иногда просил:
— Почитай.
И она читала. То же самое. Пушкина. «Я вас любил…».
Он слушал. Закрывал глаза.
В её сорок пять Хамад умер.
Тихо. Во сне.
На похоронах собрались все жёны. Все дети. Все внуки.
Фатима подошла к Алисе. Впервые за двадцать лет взяла её за руку.
— Ты выдержала, — сказала она. — Я думала, ты сломаешься в первый год.
— Я сломалась, — ответила Алиса. — На шестой. Просто встала и пошла дальше.
После смерти шейха всё изменилось.
Старшие сыновья разделили наследство. Алисе оставили дом у моря. И счёт в банке. «На детей», — сказали.
Она не стала возвращаться в Петербург. Ехать было некуда. Мама умерла, когда Алисе было тридцать. Отец — ещё раньше. Подруги разъехались.
Она осталась.
Открыла маленькую библиотеку при мечети. Для девочек. Бесплатно. Учила их читать. По-арабски. По-русски.
— Зачем тебе это? — спросил её имам.
— Потому что мне никто не дал выбора в двадцать пять, — сказала Алиса. — Пусть у них будет.
Двадцать пять лет прошло с той первой ночи.
Алисе было пятьдесят.
Однажды к ней в библиотеку зашла девушка. Двадцать лет. Студентка. Из Москвы. Приехала по обмену.
— Вы русская? — спросила девушка, увидев томик Ахматовой на полке.
— Да, — кивнула Алиса.
— А как вы здесь оказались?
Алиса посмотрела на неё. Молодая. Свободная. Глаза горят.
И рассказала. Всё. Без прикрас. Про контракт. Про детей. Про дом у моря. Про Мариам.
Девушка слушала. Молча. Потом спросила:
— Вы жалеете?
Алиса долго молчала. Смотрела в окно. На море.
— Нет, — сказала она наконец. — Я не жалею о детях. Я жалею о том, что двадцать лет думала, что моя жизнь закончилась в ту ночь. Она не закончилась. Она просто стала другой.
— А любовь?
— Любовь… — Алиса улыбнулась. Впервые за разговор. — Любовь была. Не к мужу. К детям. К Мариам. К книгам. К морю. Этого хватило.
Ей шестьдесят.
Самир привёз внуков. Троих. Шумных. Русскоговорящих.
— Бабушка, расскажи про Петербург, — просили они.
И она рассказывала. Про Неву. Про белые ночи. Про филфак. Про то, как мечтала стать переводчицей.
— А ты стала, — сказал Самир. — Ты перевела свою жизнь на другой язык.
Она засмеялась. Впервые за много лет — от души.
Хамад ошибся в одном. Она рожала не каждый год. Она родила четыре раза. И каждый раз — человека.
А потом родила себя. Заново. В пятьдесят.
Сейчас Алисе семьдесят.
Она всё ещё живёт в доме у моря. Библиотека выросла. Теперь это целый центр.
К ней приезжают женщины. Разные. Из Эмиратов. Из Европы. Из России.
И она говорит им одно и то же:
— Никто не имеет права решать за тебя, сколько раз ты будешь рожать. И кем ты будешь. Даже если у него деньги. Даже если у него власть. Твоя жизнь — твоя. Даже если её отняли в двадцать пять, её можно вернуть в пятьдесят.
Она не стала «женой шейха» из сказки.
И этого оказалось достаточно.