Мой отчим терпеть меня не мог.В 64 ему стало

Мой отчим терпеть меня не мог.В 64 ему стало плохо. Диагноз подкосил его, и последние месяцы он жил с постоянной болью.

Его родная дочь исчезла. Перестала звонить и приезжать.

А я осталась. Ухаживала за ним днём и ночью. Не из любви. Из жалости и по-человечески.

Когда он умер, пришла его дочь. Осмотрелась и бросила мне в лицо:
«Твоя бесплатная вахта закончилась. Собирай вещи и выметайся».

Всё имущество и квартира достались ей. По закону.

Я не спорила. Молча собрала сумку и ушла.

А через неделю она сама влетела ко мне со слезами. Оказалось, отчим обо всём позаботился заранее…
А через неделю она сама влетела ко мне со слезами. Оказалось, отчим обо всём позаботился заранее.
Я снимала комнату в двушке на окраине. Хозяйка, баба Зина, сдавала мне угол за 15 тысяч и разрешала готовить на общей кухне. Я работала на двух работах. Днём в колл-центре, ночью раскладывала товар в “Пятёрочке”. Спала по 4 часа.
И вот в субботу, в восемь утра, в дверь заколотили.
— Открывай! Алина! Я знаю что ты дома!
Это была Катя. Дочь отчима. В халате, без макияжа, с опухшими глазами.
Я открыла. Она ввалилась, села прямо на пол в коридоре и завыла.
— Он меня кинул! Кинул! Сволочь старая!
Я молчала. Налила ей воды. Поставила на табуретку.
— Пей.
Она выпила залпом и продолжила:
— Ты думаешь он тебе квартиру оставил? Нет! Он всё на тебя переписал! За месяц до смерти! К нотариусу сходил, когда я в Турцию улетела!
Я поставила чайник. Руки не дрожали. Удивительно.
— Зачем? — спросила я.
— Откуда я знаю! — Катя ударила кулаком по полу. — Говорил что я неблагодарная. Что я его бросила. А ты, говорит, сидела. Ты вытирала. Ты уколы ставила. Вот тебе и квартира. А мне только дача и машина. Машина 2010 года!
Она снова зарыдала.
Я вспомнила последние недели. Как отчим лежал и почти не говорил. Как только сжимал мне руку, когда я меняла ему памперсы. Как просил: “Не бросай, дочка”. Он называл меня дочкой последние два месяца. Раньше всегда: “Эй, ты”.
— Он завещание при мне не показывал, — сказала я тихо.
— Конечно не показывал! Он всё тайно сделал! А нотариус мне вчера и говорит: “Извините, Екатерина Сергеевна, но квартира на Алине Викторовне”. Викторовне! Отчество моё ему вписали!
Катя подняла на меня красные глаза.
— Так что, довольна? Добилась своего? Жила с ним, терпела, чтобы хату отжать?
Я села напротив неё на пол.
— Катя. Я не знала. Я правда не знала.
— Врёшь!
— Не вру. Мне было не до квартир. Я думала он умрёт завтра. А потом послезавтра. Я просто не могла уйти.
Она замолчала. Всхлипывала.
— А теперь что? — спросила. — Выгонишь меня? Подашь в суд?
— Не знаю, — ответила я честно. — Мне эта квартира не нужна. Мне жить негде.
— Вот именно! — оживилась она. — Давай так. Ты мне её продаёшь. За полцены. А я тебе дам миллион. На комнату хватит.
Я посмотрела на неё.
— Катя, ты же неделю назад выгнала меня со словами “бесплатная смена окончена”.
Она отвела глаза.
— Ну, погорячилась. Нервы.
Я встала. Поставила чай.
— Я подумаю.
Три дня я не спала. Ходила по квартире. Той самой. Трёхкомнатной в центре. С его книгами, с его креслом у окна, с запахом лекарств, который никак не выветривался.
Я не любила отчима. Он появился, когда мне было 12. Мама вышла за него, потому что “так надёжнее”. Он пил. Кричал. Называл меня “приёмыш”. Говорил маме: “Кормишь чужого ребёнка, а свой потом спасибо не скажет”.
Мама умерла 5 лет назад. Рак. Быстро. А он остался.
И вот теперь эта квартира. Которую он получил ещё от своих родителей.
Юрист сказал: завещание чистое. Оспорить Катя не сможет. Оснований нет. Я была его сиделкой, но не иждивенкой. Просто он так решил.
— Вы можете продать, можете подарить, можете жить, — развёл руками юрист.
Я пришла к Кате. Она жила в однушке с мужем и двумя детьми. Муж работал таксистом.
— Я не буду продавать, — сказала я.
Катя побледнела.
— Ты… ты что? Оставить себе хочешь?
— Нет. Я хочу, чтобы мы жили вместе.
Она засмеялась. Нервно.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Слушай. Квартира большая. Тебе с мужем и детьми тесно. Мне одной страшно. Давай так. Мы оформляем на меня, но ты и дети живёте здесь. Половина комнат ваши. Коммуналку делим. А когда дети вырастут — продадим и поделим пополам.
Катя смотрела на меня как на дуру.
— Зачем тебе это?
— Потому что он просил не бросать. А он имел в виду не только себя.
Она не ответила. Ушла, хлопнув дверью.
Месяц мы не общались.
А потом позвонил её муж, Артём.
— Алина, приезжай. Кате плохо.
Я приехала. Катя лежала на диване. Температура 39. Дети орали. В квартире бардак.
— У неё гайморит, — сказал Артём. — А я на смене. Поможешь?
И я осталась. На три дня. Готовила. Сбивала температуру. Гуляла с детьми. Мыла полы.
На третий день Катя села на кухне и сказала:
— Дура ты, Алина.
— Почему?
— Потому что могла бы меня кинуть. А не кинула.
Она помолчала.
— Давай по-твоему. Будем жить вместе.
Так мы и стали жить. Как чужие люди в одной квартире.
Первые полгода было адом. Она цеплялась к каждому моему шагу. “Опять музыку громко включила”. “Опять долго в ванной”. “Это мои кастрюли, не трогай”.
Я молчала. Платила половину. Уходила на работу в 6 утра, приходила в 11 вечера.
А потом её младший, Тёма, сломал руку. Гипс. Капризы. Ночами не спал.
Я в ту ночь встала, сделала ему какао с молоком. Села рядом.
— Болит?
— Болит, — прошептал он.
— Давай сказку расскажу.
И рассказала. Про ту, что мама мне рассказывала.
Катя стояла в дверях и слушала. Утром она подошла ко мне на кухне.
— Спасибо.
— За что?
— За Тёму. Я бы не выдержала одна.
После этого стало легче.
Год мы жили как соседи. Потом как родственники. Потом как семья.
Она перестала называть меня “ты”. Стала говорить “Лина”.
Я перестала вздрагивать, когда она заходила на кухню.
Мы вместе делали ремонт. Вместе красили стены. Вместе ругались из-за того, кто последний съел йогурт.
Артём как-то сказал:
— Знаете, девчонки, а отец бы вами гордился.
И Катя впервые при мне заплакала. Не от злости. От памяти.
— Он в последние дни только о тебе и говорил, — сказала она мне ночью на кухне. — “Лина не спит. Лина устала. Позвони Лине, пусть поест”. Я думала он бредит.
— Он не бредил, — ответила я. — Он прощался.
Прошло три года.
Квартира теперь наша. В прямом смысле. Мы её приватизировали на двоих. 50 на 50. Как и договаривались.
Катя вышла на новую работу. Бухгалтером. Артём купил новую машину. Дети пошли в школу рядом с домом.
А я? Я уволилась с двух работ. Поступила на курсы. Стала визажистом. Теперь крашу невест. И мне это нравится.
Вчера мы сидели на кухне. Той самой. Пили чай.
Катя сказала:
— Помнишь, как я тебе сказала “убирайся”?
— Помню.
— Прости.
— Простила. Давно.
— А помнишь, как ты сказала “будем жить вместе”?
— Помню.
— Я тогда думала ты издеваешься.
Я улыбнулась.
— Я тоже думала что ты меня выгонишь через неделю.
Мы помолчали.
— Знаешь, — сказала Катя. — Он правильно сделал. Что всё тебе оставил.
— Почему?
— Потому что ты единственная, кто не спросил “что мне будет”. Ты просто делала.
Я кивнула. Ком в горле.
Вечером я зашла в его комнату. Теперь это детская. На стене висят рисунки Тёмы и Лизы.
На полке стоит его фотография. В рамке. Он там молодой, лет 40. Сердитый.
Я поставила рядом кружку с чаем.
— Ну что, Сергей Викторович, — сказала тихо. — Как видишь, справились. Без скандалов. Без судов. Как ты и хотел.
Мне показалось, или он правда чуть-чуть улыбнулся с фотографии.
Уходя, я выключила свет.
В коридоре меня ждала Катя. С двумя кружками.
— Пойдём, — сказала она. — Торт доедим. Я купила тот, с вишней. Твой любимый.
И мы пошли на кухню. Две женщины, которые когда-то ненавидели друг друга. А теперь делили один торт, одну квартиру и одну память.
И это было самое честное наследство, которое мог оставить нам отчим.
Не квадратные метры.
А шанс научиться быть семьёй.
*Конец.*