Отец женился на той женщине, с которой
Отец женился на той женщине, с которой изменял маме. При каждой встрече с ней я держался враждебно.
Год спустя отец вёз меня в аэропорт. Мачеха взяла отгул на работе, чтобы приехать проводить нас.
Она обняла меня и сказала, что гордится мной.
Когда она отстранилась, я увидел, что…
Под расстёгнутым пальто у неё был живот. Не просто плотный ужин. А аккуратный, уже заметный круг. Месяца четыре, может, пять. Она инстинктивно положила на него ладонь, как будто прикрывая.
Я замер. Слова застряли в горле.
Отец кашлянул.
— Лёш… Мы хотели сказать позже. После твоего отъезда. Но… Она беременна.
Я смотрел то на него, то на неё. В голове билось одно: «Он ушёл от мамы к ней. А теперь у них будет общий ребёнок».
Мачеха. Лена. Так её звали. Она опустила глаза.
— Прости, — сказала тихо. — Я знаю, тебе сейчас не до радости.
— Мне вообще никак, — выдавил я.
Объявили посадку на мой рейс. Я подхватил рюкзак.
— Мне пора.
Отец обнял меня крепко, по-мужски.
— Береги себя. Звони.
— Буду, — кивнул я.
И прошёл в зону досмотра, не оглянувшись.
Первый месяц в другом городе я жил как в тумане. Общага, пары, новые люди. Я специально не звонил домой. Только маме. Коротко. «Жив. Учусь».
Мама молчала про отца. А я не спрашивал.
Потом пришло сообщение от него. Просто фото. УЗИ. Чёрно-белое пятно. Подпись: «Срок 24 недели. Мальчик».
Я не ответил. Удалил чат.
Лена написала сама. Через неделю.
«Лёша, привет. Это Лена. Я не лезу. Просто хочу, чтобы ты знал: я не собираюсь заменять твою маму. И тебя торопить тоже не буду. Если захочешь — приезжай. Если нет — я пойму. Береги себя».
Я прочитал и закрыл.
Но сообщение не удалил.
На третьем месяце она родила. Раньше срока. На две недели.
Отец позвонил в три ночи. Голос хриплый.
— Лёш… Сын. 2600. Назвали Артёмом. Лена в порядке. Малой тоже.
— Хорошо, — сказал я. И положил трубку.
Потом долго сидел на кровати в общаге и смотрел в стену. У меня есть брат. Сводный. Младше меня на 18 лет.
Через день пришло фото в общий чат. Отец, бледный, в маске. На руках свёрток. И край Лениной руки. Без лица.
Я увеличил фото. Пальцы у неё были тонкие, с обкусанными ногтями. Как у меня в школе, когда нервничал.
Странно.
Зиму я не приехал. Сказал, что сессия, подработка. Это была правда. Но не вся.
Я боялся. Боялся увидеть его. Увидеть их вместе. Боялся, что сердце ёкнет. А я не хотел, чтобы ёкало.
Мама приезжала ко мне на Новый год. Мы пили чай. Она спросила один раз:
— Как отец?
— Жив, — ответил я.
— А… она?
— Родила.
Мама кивнула. Больше не спрашивала.
Весной я слёг с ангиной. Температура 39. Соседи по общаге уехали на каникулы. Я валялся один, глотал таблетки и ненавидел всех.
В дверь постучали.
— Лёша? Это я.
Лена.
Я открыл. Она стояла с пакетом. Бледная, уставшая. Без макияжа. В простой куртке.
— Отец сказал, что ты один. Я была в городе по делам. Решила заехать. Можно?
Я не нашёл, что ответить. И отошёл от двери.
Она прошла. Разулась. Поставила пакет на стол. Там был бульон в термосе, мёд, лимоны, лекарства.
— Я не останусь. Час. Покормлю тебя и уйду. Ты похож на отца, когда болеет. Такой же упрямый.
Она разогрела бульон на общей кухне. Принесла мне. Села на стул рядом.
— Ешь.
Я ел. Молча. Горло болело меньше. Или мне казалось.
— Артём дома с папой, — сказала она вдруг. — Он спокойный. Много спит. Похож на тебя на детских фото. Лоб такой же.
Я поперхнулся.
— Я не просил.
— Знаю. Я просто… говорю.
Она встала.
— Мне пора. Выздоравливай, Лёш.
У двери обернулась.
— Я не жду от тебя ничего. Правда.
И ушла.
Я доел бульон. Он был самый обычный. Куриный. Но тёплый.
После этого я стал звонить отцу чаще. Раз в неделю. Коротко.
— Как дела?
— Нормально. Артём начал гулить.
— Ясно.
Один раз в трубке раздался детский плач.
— Это он? — спросил я.
— Да. Дай секунду.
Тишина. Потом голос отца, приглушённый:
— Уснул.
— Ага.
Я не просил дать трубку. И он не предлагал.
Лето. Я не поехал домой. Устроился на стройку. Деньги нужны были.
Лена снова написала.
«Привет. Тут такое дело… Артёму 5 месяцев. Он держит голову. Смеётся в голос. Папа снял видео. Хочешь, скину?»
Я три часа смотрел на сообщение. Потом написал:
«Скинь».
Видео было на 12 секунд. Артём лежал на животе. Пыхтел. Потом поднял голову, увидел камеру и заулыбался. Пузыри на губах.
Я пересмотрел его раз пять.
Написал: «Симпатичный».
Лена ответила сразу: «Спасибо».
И смайлик не поставила.
Осенью я приехал на три дня. Между сессиями.
Отец встретил меня один.
— Лена с Артёмом у моей мамы. На даче. Хочешь — поедем?
Я пожал плечами.
— Как хочешь.
Поехали. Два часа на электричке.
Дача была маленькая. Старая. Яблони.
Лена вышла на крыльцо. Артём на руках. Он подрос. Круглощёкий. В вязаной шапке.
Увидел меня и нахмурился.
— Это дядя Лёша, — сказала Лена. — Твой брат.
Артём посмотрел. Протянул ко мне руку.
Я не двинулся.
Лена шагнула ближе.
— Он тяжёлый. Подержишь секунду? Мне спину разогнуть.
И не дожидаясь ответа, сунула мне ребёнка.
Он был тёплый. Живой. Пах молоком и чем-то детским. Он схватил меня за куртку и потянул в рот.
— Эй, — сказал я. — Нельзя.
Артём посмотрел на меня. И улыбнулся. Беззубо.
Я стоял и держал его. А он держал меня.
Лена не уходила. Стояла рядом. Молчала.
— Ладно, — сказал я через минуту. — Хватит.
Отдал. Руки тряслись.
Вечером мы сидели на веранде. Отец топил печь. Лена мыла посуду. Артём спал в люльке.
— Лёш, — сказал отец. — Я виноват перед тобой. И перед мамой. Я не прошу прощения. Его не хватит. Я просто… хочу, чтобы ты знал. Я люблю вас обоих. И его тоже.
— Я знаю, — ответил я. Впервые честно.
Лена вышла. Села рядом. Накинула мне на плечи плед.
— Холодно.
— Спасибо.
Мы молчали. Слушали, как трещат дрова.
Я уехал на следующий день.
Артём махал мне из окна. Лена стояла сзади.
Я махал в ответ.
В поезде я думал. О маме. Об отце. О Лене. Об Артёме.
Злобы не было. Была пустота. А в пустоте стало чуть светлее.
Прошёл ещё год.
Я закончил универ. Вернулся в город. Снял комнату недалеко от них.
Заходил раз в две недели. Приносил продукты. Чинил кран. Гулял с Артёмом.
Ему было полтора. Он говорил: «Лё! Лё!» И тянул ко мне руки.
Я учил его кидать мяч. Он падал. Смеялся.
Лена смотрела и не лезла. Только чай наливала.
Однажды она сказала:
— Ты стал приходить чаще.
— Район удобный, — соврал я.
— Ага, — улыбнулась она.
Мы оба знали, что это ложь.
Сейчас Артёму два с половиной.
Он называет меня «Лёха». Отец — «па». Лену — «ма».
Я не называю Лену мамой. И она не просит.
Но когда я прихожу, она всегда спрашивает:
— Голодный?
И ставит тарелку.
А я ем.
И смотрю, как Артём строит башню из кубиков. И рушит её. И смеётся.
Я не знаю, что будет дальше.
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь сказать, что простил отца. Или принял Лену.
Но я знаю точно: когда она тогда в аэропорту отстранилась и я увидел её живот, во мне что-то сломалось.
И начало собираться заново.
Другим.
Артёму исполнилось четыре.
Я пришёл к ним в субботу без звонка. Принёс коробку с конструктором. Он открыл дверь сам. На цыпочках.
— Лёха! — и повис на моей ноге.
Из кухни вышла Лена. В фартуке, с мукой на щеке.
— Проходи. Мы блины печём.
Отец был на балконе. Чинил велосипед.
Я сел на пол. Артём сразу залез мне на колени.
— Смотри, — он показывал мне детали. — Это гараж. А это пожарка.
Мы строили час. Лена поставила перед нами тарелку блинов. Горячих. Со сметаной.
— Ты ешь, — сказала она мне. — А то исхудал.
Я ел. Артём макал блин в сметану и размазывал по столу. Я делал вид, что не замечаю.
После обеда отец сказал:
— Пойдём, погуляем. Втроём.
Мы пошли в парк. Артём между нами. Держал нас за руки. Меня и отца. Лена шла сзади с коляской. Пустой. Для вида.
На площадке Артём убежал к горке.
— Лёха, смотри!
Я смотрел.
Отец шёл рядом. Молчал долго. Потом сказал:
— Ты простишь меня когда-нибудь?
— Я тебя уже не ненавижу, — ответил я. — Это лучше, чем прощение.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
Вечером, когда мы собирались уходить, Артём притащил рисунок.
Кривые человечки. Большой, средний, маленький.
— Это мы, — ткнул он пальцем. — Это па. Это Лёха. Это ма.
Лена взяла рисунок. И у неё дрогнули руки.
— Красиво, — сказала она. — Повесим на холодильник.
Она повесила. Магнитом. Рядом с фото УЗИ.
Я стал заходить чаще. Раз в неделю. Иногда просто посидеть.
Лена перестала суетиться. Не спрашивала, голодный ли я. Просто ставила чай.
Мы говорили о всяком. О работе. О том, что Артём опять болел. О том, что отец собирается на дачу.
Однажды я спросил:
— Тебе не тяжело со мной?
— Тяжело было сначала, — честно сказала она. — Я думала, ты меня выгонишь из вашей жизни. А ты… ты просто пришёл. И остался.
Артём пошёл в сад. На утреннике он выбежал на сцену, увидел меня в зале и закричал:
— Лёха!
Весь зал обернулся.
Я встал и помахал ему. Дурак дураком.
После он подбежал.
— Ты видел? Я стих рассказал!
— Видел, — я подхватил его. — Ты лучший.
Лена стояла рядом и снимала на телефон. Смотрела не в экран. На нас.
Прошло пять лет с той встречи в аэропорту.
Я не называю Лену мамой. Она меня — сыном.
Но когда Артём заболел ветрянкой, я ночевал у них на полу. Меня пелёнки. Давал таблетки. А Лена спала два часа за ночь.
Утром она сказала:
— Спасибо, что ты есть.
А я ответил:
— И тебе.
Недавно мама приехала в гости. Впервые за пять лет она зашла к отцу. На чай.
Мы сидели вчетвером. Я, мама, отец, Лена. Артём строил на полу.
Было неловко. И нормально.
Мама посмотрела на Лену. Потом на меня. И сказала:
— Главное, что дети счастливы.
Лена опустила глаза. Кивнула.
Больше мы к этой теме не возвращались.
Сейчас я думаю о том дне в аэропорту.
О её животе. О её словах: «Я горжусь тобой».
Если бы она тогда отвернулась. Если бы я прошёл мимо.
У меня бы не было брата. Не было бы этих блинов по субботам. Не было бы «Лёха, смотри!».
Жизнь не спрашивает, удобно тебе или нет. Она просто идёт.
И иногда даёт тебе шанс. Не простить. Не забыть. А просто — жить дальше. Рядом.
И не жалею.