Я твоему ребенку бабушкой не буду»,
*«Я твоему ребенку бабушкой не буду», – сказала мать мужа после нашей свадьбы. Потом она очень пожалела о своих словах*
Валентина Ивановна накрыла стол так, будто ждала комиссию: салфетки торчали из бокалов острыми треугольниками, холодец нарезан ровными квадратами, селедку под шубой она выложила в форме сердца. Свадьба прошла три дня назад, и этот ужин свекровь по телефону назвала «семейным». Отдельно добавила, что хочет посидеть без лишних людей. Анна весь вечер пыталась угадать, кого она считает лишним.
Кирилл сидел рядом с Игорем и катал по скатерти пожарную машину, которую отчим подарил утром. Лестница выдвигалась до самого верха, и мальчик каждые пару минут проверял, достанет ли до люстры.
— Смотри, Игорь, почти до потолка! — Кирилл задрал лестницу и едва не задел рюмку.
— Ты аккуратнее, это хрусталь еще от моей матери, — сказала Валентина Ивановна и отодвинула рюмку ближе к себе.
Анна разворачивала подарок, который они с Игорем выбирали целую субботу: теплый кашемировый палантин цвета топленого молока. Свекровь взяла его двумя пальцами, посмотрела на ярлык и положила на подоконник, к цветочному горшку.
— Спасибо, — сказала. — Носить особо некуда, но спасибо.
Игорь подмигнул жене через стол, Анна решила не обижаться. Положила себе холодца, похвалила хрен, спросила, где Валентина Ивановна брала говяжьи ноги, и почти поверила, что вечер дотянет до чая без происшествий. Свекровь отвечала коротко, а сама все время смотрела, как Кирилл прислоняется плечом к Игорю и как тот, не глядя, поправляет мальчику задравшийся воротник.
Потом она отложила вилку, промокнула губы салфеткой.
— А ты Кириллу уже объяснила, что Игорь ему не настоящий отец? — спросила таким тоном, будто интересовалась прогнозом погоды.
Анна подняла глаза от тарелки. Игорь перестал жевать, Кирилл продолжал возить машину по краю скатерти.
— Мама, мы это уже обсуждали, — сказал Игорь. — Кирилл знает, что у него есть папа, и знает, что я его люблю.
— Любишь, пока все хорошо, — ответила Валентина Ивановна. — Родится свой ребенок, тогда и посмотрим, кого ты будешь любить.
Анна положила вилку так осторожно, что та не звякнула.
— Если вас так пугает наше будущее, зачем вы вообще пришли на свадьбу?
— Потому что Игорь мой сын, и я не собираюсь от него отказываться из-за его очередной ошибки, — отрезала свекровь. — Только давай сразу договоримся, Аня. Я твоему ребенку бабушкой не буду. У него есть твоя мать, вот пусть она и нянчится, а я чужих детей воспитывать не нанималась.
Кирилл поднял голову. Рука с машиной дернулась, лестница задела рюмку, та полетела на пол и разбилась с таким звоном, что вздрогнули все.
— Да чтоб тебя! — Валентина Ивановна вскочила, опрокинув стул. — Это мамин хрусталь! Я его сорок лет берегла! Руки бы тебе поотрывать, вот честное слово!
Кирилл вжался в Игоря и выронил машину. Анна поднялась так резко, что задела коленом стол, салат съехал на скатерть.
— Вы что ребенку сказали?! — голос сорвался на крик. — Ему семь лет! Он все слышит!
— А я при нем ничего такого не сказала, чего он сам не узнает! Пусть с детства привыкает, что не все ему тут обязаны!
Игорь встал, придвинул мальчика к себе, обнял за плечи. Заговорил тихо, хотя лицо стало белым, как скатерть.
— Тогда не нужно приходить к нам домой и делать вид, будто ты принимаешь нашу семью.
Валентина Ивановна замерла с осколками в фартуке. Она ждала, что Анна расплачется и начнет оправдываться, что сын попросит успокоиться, что мальчика отправят в спальню. Ничего не случилось, и она закричала уже на сына:
— Ты на мать голос поднимаешь из-за нее?! Из-за этой?!
Анна молча натягивала на Кирилла куртку, путая рукава, потому что мальчик оглядывался на машину под столом. Игорь нагнулся, достал игрушку, сунул Кириллу в руки и пошел следом в прихожую. Уже на площадке за спиной открылась дверь, и на ступеньки шлепнулся свернутый палантин цвета топленого молока.
— Подарки свои заберите! — крикнула Валентина Ивановна и хлопнула дверью так, что в подъезде загудело.
Кирилл поднял палантин, отряхнул и спросил, можно ли он теперь будет у них в машине вместо пледа.
***
Через две недели Игорь собирал для Кирилла письменный стол и ругался на инструкцию, где шуруп №7 выглядел как №9. Кирилл раскладывал тетради и новый пенал с космонавтами и каждые пять минут спрашивал, когда уже можно сесть по-настоящему.
Телефон Анны зажужжал. На экране — «мама Игоря». Анна посмотрела на мужа, тот возился с ножкой, и вышла на кухню.
— Мне надо Игорю документы на машину передать, — начала Валентина Ивановна. — Он мне тогда двигатель перебирал, все бумаги у меня остались.
— Хорошо, я ему скажу.
— Подожди. Я не хочу ссориться. Но ты должна понимать, что у Игоря теперь другая жизнь, а я подстраиваться под чужого ребенка не собираюсь.
Анна прислонилась спиной к двери. Хотела ответить коротко, но вместо этого начала объяснять, что никто ничего не требует, что Кирилла не надо воспитывать, достаточно перестать напоминать, что он неродной.
Валентина Ивановна перебила:
— Аня, я в свои шестьдесят два чужих детей любить не обязана. У меня один сын. Вот если у вас общий родится — тогда другое дело. А пока — извини.
Анна молча сбросила. Зашла в комнату и сказала Игорю, что его мама звонила про документы.
Игорь поехал за документами один. Вернулся хмурый, сказал, что мать опять завела про «твой — не твой» и что он сказал ей не звонить им, пока не научится держать язык за зубами.
Так началась тишина. Длилась она почти восемь месяцев.
За эти восемь месяцев Кирилл пошёл во второй класс. Игорь научил его кататься на двухколесном, водил на борьбу, сидел с ним над прописями, когда у мальчика не получалась буква «Ж». Анна забеременела. Узнали они об этом в декабре, когда Кирилл клеил фонарики на ёлку. Тест лежал на стиральной машине, Игорь зашёл, увидел две полоски и сел прямо на пол в ванной и заплакал. Кирилл прибежал на шум, решил, что папе плохо, а потом, когда понял, начал прыгать и кричать, что у него будет брат. Или сестра. Но лучше брат.
Игорю очень хотелось позвонить матери. Он набрал её номер, послушал гудки и сбросил. Анна не стала ни отговаривать, ни настаивать. Она просто обняла его сзади и сказала: «Расскажем, когда сами привыкнем».
Привыкли к марту. Живот уже округлился. На УЗИ сказали — девочка.
В марте Валентина Ивановна попала в больницу. Не с сердцем, как она любила пугать, а с ногой. Упала на остановке, перелом шейки бедра. Операция, спицы, потом реабилитация.
Звонила соседка, тетя Зина. Сказала Игорю:
— Игореша, мать твоя лежит, никого не пускает, орёт на всех. Ты бы приехал.
Игорь поехал. Один. Вернулся через три часа, сказал, что мать лежит в палате на четверых, злая, немощная, и что врач сказал — минимум три месяца не вставать, а потом — ходунки, и уход нужен.
— И что делать? — спросила Анна.
— Не знаю, — честно сказал Игорь. — Сиделка стоит сорок тысяч, у неё пенсия двадцать. Ко мне она не поедет, гордая.
— А если я поеду? — спросила Анна.
Игорь посмотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Ань, после всего?
— После всего Кирилл вон уроки делает за тем столом, который ты собрал. А у тебя мать одна. Давай я поеду, поговорю.
Анна поехала на следующий день, взяв с собой Кирилла. Специально. Не чтобы надавить на жалость, а потому что оставить было не с кем.
Валентина Ивановна лежала у окна, худая, с отросшими корнями волос, в казённой ночнушке. Увидев невестку с ребёнком, отвернулась к стене.
— Зачем припёрлись? Посмотреть, как я тут подыхаю?
Кирилл подошёл ближе и поставил на тумбочку пакет. Там были яблоки, которые он сам выбирал, и маленькая пожарная машина, та самая.
— Это вам. Чтобы не скучно. Она до потолка достаёт, — сказал он тихо.
Валентина Ивановна повернула голову. Посмотрела на мальчика. На его отросшую чёлку, на передний зуб, который шатался.
— Я тебе бабушкой не буду, — прошептала она, но уже не со злостью, а как заученную фразу, в которую сама не верит.
Кирилл пожал плечами:
— Ну и не надо. Вы просто выздоравливайте. А то Игорь переживает, у него из-за вас давление.
Анна села на край кровати и, не спрашивая разрешения, взяла свекровь за руку. Рука была сухой, горячей.
— Валентина Ивановна, давайте так. Я сейчас на лёгкой работе, до декрета ещё два месяца. Я могу приезжать три раза в неделю. Помогать. Кирилл после школы со мной. Игорь по выходным. А потом посмотрим.
— Зачем тебе это? — спросила свекровь и вдруг заплакала. Тихо, без звука, слёзы текли по вискам в уши. — Я же тебе такого наговорила… Я же твоего сына…
— А вы моего сына пожалели тогда? Пожалели. Теперь я вас пожалею. Мы же семья. Хоть вам это и не нравится.
С того дня Анна ездила в больницу. Мыла свекровь, приносила домашний бульон, потому что больничный Кирилл назвал «водой с нитками», читала ей вслух инструкции к лекарствам. Кирилл сидел рядом и делал уроки, иногда читал Валентине Ивановне задачки: «У Пети было 12 яблок…»
Однажды она не выдержала и погладила его по голове. Рука дрогнула и осталась лежать на макушке.
Выписали Валентину Ивановну в конце апреля. Ходить она ещё не могла. Врач сказал — нужен уход и ЛФК.
Игорь снял ей квартиру рядом с ними, на первом этаже, чтобы не таскать по лестницам. Соседка Зина помогала днём, Анна — вечером. Кирилл после школы заходил к ней и рассказывал, как дела. Она слушала.
А в мае, когда у Анны уже был большой живот, Валентина Ивановна впервые попросила:
— Аня, приведи Кирилла, пусть побудет. Мне страшно одной, когда Зина уходит.
Кирилл пришёл, сел на пол, стал собирать свой лего. Валентина Ивановна смотрела, как он сопит, как высовывает язык от усердия.
— Кирилл, — вдруг сказала она. — А ты… ты меня бабой Валей можешь звать? Если хочешь.
Мальчик поднял голову:
— А можно просто баба Валя? А то баба Валя-баба Валя — долго.
— Можно, — кивнула она и заплакала опять.
Летом родилась девочка. Назвали Верой. Маленькая, красная, с кулачками.
Валентина Ивановна увидела её на выписке. Её привезли на коляске, она сидела в нарядном халате, который Анна ей купила, а не в том, казенном. Игорь вынес конверт, Анна шла рядом, Кирилл нёс цветы и путался в шариках.
Валентина Ивановна посмотрела на внучку, потом на Кирилла, который держал её за руку с другой стороны коляски, и сказала:
— Дайте подержать… обеих… то есть… Веру…
Ей дали Веру. Она держала её неумело, боялась. А потом прошептала:
— Прости меня, Аня. Я дура старая. Я думала, если я скажу, что не буду бабушкой чужому, то свой крепче будет. А оказалось — если чужого не примешь, и свой уйдёт.
Анна наклонилась и поцеловала её в макушку, как целуют детей.
— Вы уже бабушка, Валентина Ивановна. У вас их двое. Один пожарный, вторая — крикливая.
Кирилл, услышав, что речь про него, тут же задрал голову:
— Баб Валь, а правда, что ты мне теперь бабушка? Настоящая?
Валентина Ивановна, держа на руках Веру, кивнула Кириллу:
— Настоящая. Самая настоящая. Если ты меня примешь. Я твоему ребенку бабушкой не буду — помнишь, я так сказала? Так вот, я очень пожалела. Потому что оказалось, что без тебя я вообще никакая не бабушка. Пусто.
Кирилл подошёл, обнял её за колени, насколько достал, и сказал:
— Ладно, будешь. Только хрусталь больше не ставь на край. Я ещё расту.
Все засмеялись. Даже Вера, которой было три дня от роду, сморщила носик и издала звук, похожий на смех.
Палантин цвета топленого молока, кстати, нашёлся. Кирилл действительно возил его в машине. Валентина Ивановна теперь кутается в него, когда сидит на лавочке у подъезда и ждёт, когда Кирилл вернётся из школы, а Вера проснётся после дневного сна. И говорит всем соседкам:
