6T. Вечер, который закончился до ужина

*Вечер, который закончился до ужина*

Я эту рубашку надеваю только когда хочу казаться лучше, чем я есть.

Светло-голубая. Дочь подарила на день рождения. Сказала: “Папа, ты в ней интеллигентный”. Я посмеялся, но рубашку повесил отдельно, на плечики. Берег. Ждала она своего часа два месяца. Дождалась.

В пятницу я стоял в винном отделе как дурак. В одной руке бутылка за 900 рублей, в другой за 1700. Думаю: возьму за 900 — подумает, что жмот. Возьму за 1700 — подумает, что понтуется. Вспомнил, что Оксана писала: “Люблю сухое, чтобы аж скулы сводило”. Взял среднее — “Бордо. Левый берег” за 1350. С замком на этикетке. Солидно. Взросло.

Еду к ней и улыбаюсь. Сам себе. Глупо. Мне 49. Я взрослый мужик, у меня ипотека закрыта, дочь в университете, давление по утрам. А я улыбаюсь, как пацан, который первый раз к девчонке едет.

Мы познакомились там, где сейчас все знакомятся — на сайте. Я туда попал случайно. После развода два года спал один на двуспальной кровати. В три часа ночи налил вина, полез в телефон, нажал “зарегистрироваться”. Написал в анкете честно: “49 лет, разведен, не пью много, не курю, работаю, ищу спокойного человека рядом. Без драм”.

Она написала первая. Оксана. 47 лет. Без фото в купальнике, без губ уточкой. Обычное фото на кухне, улыбается. Сообщение: “У вас глаза добрые. Устали, правда?”.

Я завис. Обычно пишут “привет как дела”. А тут — глаза. Я ответил: “Глаза устали моргать на фото. Это единственный кадр, где я не получился как будто меня током бьет”.

Она прислала “ха-ха” и голосовое. У нее оказался низкий, чуть хриплый голос. Курящий, но бросивший.

Мы встретились. Сначала кофе в “Шоколаднице”. Она пришла без опоздания. В брюках, в свитере. Никакого декольте. Говорили два часа. Про детей, про бывших, про то, как тяжело одному засыпать, когда привык засыпать вдвоем.

Вторая встреча — ужин в грузинском ресторане. Она смеялась, запрокидывая голову. Трогала меня за локоть. “Андрей, вы такой… настоящий”. Я таял.

Третья встреча — гуляли в парке. Холодно уже было. Я дал ей свой шарф. Она его вернула, постиранный, с запиской: “Пахнет вами. Оставила бы себе, но совесть не позволяет”.

И вот она пишет: “Андрей, приезжайте в пятницу ко мне. Я запеку курицу. Ту самую, с розмарином, как рассказывала. Посидим тихо. Без ресторанов”.

Я перечитал это сообщение раз десять. “Посидим тихо”. “Ко мне”. Для мужчины в 49 это звучит громче, чем “я тебя хочу”. Это значит — доверие.

Я купил еще три красные розы. Помыл машину. Побрился второй раз за день.

Подъехал. Дом панельный, обычный. Поднялся на 7 этаж. Сердце колотится — 90 ударов, я считал.

Позвонил. Дверь открылась сразу. Секунда в секунду. Будто она стояла и держала ручку.

Оксана. Да, красивая. Но не та. Та, в парке, была мягкая, теплая. Эта — как будто в броне. Черное платье, закрытое, строгое, как на похороны. Волосы собраны. Губы сжаты. И взгляд — сквозь меня.

— Проходи, — сказала она. Холодно. Без “привет”. Без улыбки.

Я зашел. В квартире пахло шикарно — курицей, чесноком, розмарином. Тепло, уютно, чисто до блеска. На столе — скатерть, две тарелки, салат, свечи уже горят. Все для романтики.

Я протянул розы и вино.

— Это тебе. Ты прекрасно выглядишь.

Она взяла розы — двумя пальцами, как будто веник. Положила на комод. Не в вазу. На комод.

Вино взяла, посмотрела на этикетку и поставила на стол. Даже не сказала “спасибо”. И даже не открыла. Просто поставила.

— Садись на диван, — сказала она, указывая рукой. Не “присаживайся”, а “садись”.

Я сел. Она села напротив, в кресло. Далеко. Ноги скрестила. Руки на коленях. И посмотрела на меня, как следователь.

И начала говорить.

— Андрей, давай, чтобы без обид и без этого всего… без прелюдий. Я тебя позвала не для того, чтобы ты меня… ну, ты понимаешь.

У меня внутри все оборвалось.

— Оксана, я ничего такого и не…

— Подожди, дай скажу. Я должна сказать сейчас, до того, как мы начнем есть, пить и станет неудобно.

Она выпрямилась.

— Мне 47 лет. Я 8 лет одна. Я научилась жить одна. У меня все есть — квартира, работа, сын вырос. Мне не нужен мужчина, чтобы содержать меня. Мне не нужен мужчина, чтобы спать. Если мне надо — я взрослая женщина, я разберусь. Мне нужен… партнер. Но по моим правилам.

— По каким правилам? — спросил я. Голос у меня сел.

— А вот по каким, — она встала, взяла с полки толстую тетрадь. Обычную, школьную, в клетку. Открыла. Там был список. От руки. Пунктов 20.

— Я после развода составила. Чтобы не вляпаться снова. Хочешь, зачитаю?

Я кивнул, хотя хотел встать и уйти уже тогда.

— Пункт первый, — начала она, — мужчина не храпит. У тебя как со сном? Храпишь?

— Ну… бывало, — растерялся я. — Когда на спине…

— Запишем. Храпит. Пункт второй — не курит. Ты куришь?

— Нет.

— Хорошо. Пункт третий — не пьет больше двух бокалов в неделю. Ты пьешь?

— Ну… по праздникам…

— Пункт четвертый — зарплата от 150 тысяч чистыми. У тебя сколько? Ты говорил 90.

— 95 сейчас, с премией…

— Мало. Пункт пятый — своя машина, не в кредите. У тебя?

— В кредите еще год…

Она листала.

— Пункт двенадцатый — готов взять мои 700 тысяч кредита за кухню на себя, если мы сойдемся. Пункт четырнадцатый — не общается с бывшей женой. Ты общаешься?

— У нас дочь общая…

— Значит, общаешься. Пункт девятнадцатый — готов продать свою однушку и переехать ко мне, потому что я свою квартиру не брошу, у меня тут мама рядом живет, за ней смотреть надо.

Она захлопнула тетрадь.

— И пункт двадцать три, самый главный. Я не хочу больше влюбляться, Андрей. Любовь — это боль. Я хочу договор. Честный. Ты мне — помощь, опора, деньги, присутствие. Я тебе — уют, еда, забота, секс два раза в неделю по субботам. Без истерик. Без “я тебя люблю”. По-взрослому. Как партнерство.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как в духовке шкворчит курица.

Я смотрел на эту тетрадь. На ее серьезное, почти злое лицо. На свечи, которые она зажгла для делового партнера. На розы, которые лежали на комоде без воды.

И я вдруг все понял.

Эта женщина не холодная. Она перепуганная. До смерти перепуганная. Она так боится, что ее снова бросят, что решила сама стать той, кто бросает первой. Она составила себе этот список, как забор. Чтобы никто не подошел близко. Чтобы не было больно.

— Оксана, — тихо сказал я, — а ты сама-то по этим пунктам проходишь?

— В смысле? — опешила она.

— Ну, ты не храпишь? У тебя зарплата 150? Ты не общаешься с бывшим? Ты готова продать свою квартиру и переехать ко мне?

Она молчала.

— Ты готова взять мой кредит за машину на себя? — продолжал я. — Ты готова любить мою дочь, как свою? Ты готова два раза в неделю… ну, ты понимаешь?

— Это другое! — почти крикнула она. — Я женщина! Я…

— Ты человек, Оксана, — сказал я и встал. — Обычный, живой, уставший человек. Который хочет, чтобы его любили. А не проверяли по тетрадке.

Я подошел к столу. Взял бутылку вина, которую принес. Открыл ее сам. Налил в два бокала, которые стояли пустыми.

Один протянул ей.

— Давай выпьем. За твою тетрадь. Она тебя защищает. Я понимаю.

Она машинально взяла бокал. Рука дрожала.

— А теперь давай честно, — сказал я. — Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она посмотрела на бокал. На курицу, которую не достала из духовки. На меня в моей парадной рубашке. И вдруг заплакала. Без звука. Просто слезы потекли по щекам.

— Да, — прошептала она. — Уходи. Пожалуйста. Мне стыдно. Я такая дура. Я весь день эту тетрадь переписывала. Думала, буду умной. А получилась… Просто мне так страшно, Андрей. Мне так страшно, что ты посмотришь на меня утром без макияжа, с отеками, и подумаешь: “Господи, что я тут делаю”. Я лучше сразу тебя напугаю и выгоню. Чем потом…

Я подошел. Сел рядом с ней на подлокотник кресла. Не обнимал. Просто сидел рядом.

— Знаешь, — сказал я, — у меня тоже есть список. Только в голове. Там написано: “Не хочу женщину с тетрадкой”. Но вот я сижу и понимаю, что женщина с тетрадкой — это просто женщина, которой очень больно. И которая печет офигенно вкусную курицу, судя по запаху.

Она всхлипнула и засмеялась.

— Она сгорит сейчас…

— Так давай ее спасем!

Мы пошли на кухню. Она, плача и смеясь, вытащила противень. Курица была идеальная. Золотая. С розмарином.

— Слушай, — сказал я, — давай сделаем так. Я сейчас уйду. Правда уйду. Потому что если останусь — мы оба потом будем жалеть, что все пошло слишком быстро и некрасиво. Я уйду. Ты поешь курицу. Выпьешь вина. Порвешь эту тетрадь. Или сожжешь. А завтра… завтра, если захочешь, напишешь мне: “Привет, это дура с курицей”. И мы попробуем еще раз. Без тетрадей. Без собеседований. Просто кофе. Как в первый раз.

Она смотрела на меня во все глаза.

— А если не напишу?

— Значит, не напишешь. Я пойму. И не обижусь. Честно.

Я надел куртку. Она стояла с прихваткой в руках, с заплаканным лицом, с этой золотой курицей.

У двери я обернулся:

— Рубашка-то как? Нормально? Дочь старалась.

— Очень идет, — прошептала она. — Очень.

Я вышел. Быстро. Быстрее, чем успела остыть курица. Потому что если бы остался еще на минуту — я бы остался на ночь. А нам обоим была нужна не ночь. Нам нужна была честность.

Я ехал домой. Вино осталось у нее. Розы остались у нее. А у меня осталось странное чувство — что я поступил правильно.

Она написала на следующий день в 11 утра.

Сообщение: “Привет. Это дура с курицей. Курица вчера была вкусная, но без тебя — пресная. Тетрадку я порвала. Там было 27 пунктов, а надо было всего два: чтобы был добрый и чтобы не врал. Ты подходишь. Кофе сегодня?”

Я ответил: “Надеваю рубашку”.

Мы встречаемся до сих пор. Без тетрадок. Без списков. Иногда я храплю. Иногда она отекает по утрам. Я так и не закрыл кредит за машину. Она так и не закрыла кредит за кухню.

Но по субботам у нас не секс по расписанию. У нас — курица с розмарином. И вино. То самое, с замком на этикетке. Которое мы тогда так и не выпили вдвоем.