4Моя мачеха тяжело заболела и мучилась от

Моя мачеха тяжело заболела и мучилась от боли. Её сын даже не заглядывал. Я ухаживала за ней до самого конца. Она ушла из жизни, сжимая мою руку. На похоронах по завещанию всё досталось её сыну. Он ухмыльнулся: «Ты была всего лишь бесплатной сиделкой». Я всё равно ничего не ждала. Но на следующий день он позвонил и завопил.

Моя мачеха тяжело заболела и мучилась от боли. Её сын даже не заглядывал. Я ухаживала за ней до самого конца.

Её звали Валентина. Для всех – Валентина Ивановна. А для меня в детстве – просто «она». Та самая, которая пришла, когда мне было 8, после смерти мамы.

Я ее ненавидела. Тихо, по-детски, как умеют ненавидеть дети, у которых забрали маму, а привели чужую женщину, которая пытается налить тебе суп и заплести косичку.

Она никогда не пыталась стать мне мамой. Это важно. Она приходила в мою комнату и говорила: «Твоя мама заплетала тебе вот так? Покажи, я так же попробую». Она не выбрасывала мамины платья из шкафа. Она стирала мои колготки и молчала, когда я называла ее «тетя Валя», а не мама.

Папа умер, когда мне было 19. Инсульт. И мы остались вдвоем в трехкомнатной квартире. Я – студентка, она – уже на пенсии. Ее родной сын, мой сводный брат Кирилл, к тому времени уже 10 лет как жил в Москве. Приезжал раз в год, на день рождения матери, привозил дорогие конфеты и сразу уезжал.

После смерти папы я могла бы уйти. Квартира была папина, по закону – моя. Но я осталась. Потому что куда ей идти? Ей 62, у нее давление, и она всю жизнь прожила в этой квартире.

А потом она заболела. Рак поджелудочной. Четвертая стадия. Обнаружили поздно. Сказали – 3-4 месяца, с болями.

И начался ад.

Кирилл, ее сын, даже не заглядывал. Я позвонила ему, когда поставили диагноз.

– Ой, ну что я могу сделать? – сказал он. – У меня бизнес, у меня дети, ипотека в Москве. Мам, держись там. Лизе привет.

И сбросил. За все 8 месяцев болезни он приехал один раз. На 15 минут. Постоял в маске в дверях, сказал: «Ой, как тут пахнет лекарствами», оставил 5 тысяч рублей и уехал. А мама тогда уже не могла встать.

А я ухаживала. Я бросила магистратуру, взяла академ. Я научилась ставить уколы, менять памперсы взрослому человеку, который стесняется до слез. Я мыла ее, кормила с ложечки, потому что от химии ее рвало. Ночами она мучилась от боли, кричала, а морфин по рецепту уже не помогал. Я держала ее за руку и читала ей вслух ее любимого Есенина, которого она любила.

В последнюю неделю она уже не говорила. Только смотрела и сжимала мою руку. Слабо-слабо.

Она ушла из жизни в 4 утра, сжимая мою руку. Тихо. Я держала ее до тех пор, пока рука не стала холодной. И тогда я завыла. Как собака. Потому что умерла не мачеха. Умерла моя мама. Вторая мама, которую я так долго не хотела называть мамой, а теперь было поздно.

На похоронах было человек 10. Кирилл прилетел из Москвы, в дорогом пальто, с женой. Стоял в стороне, разговаривал по телефону.

А потом был нотариус. Оглашение завещания.

Валентина написала его за месяц до смерти, когда еще могла писать. Нотариус приехал на дом, я выходила из комнаты.

И вот он читает: «Все свое имущество, в том числе квартиру по адресу… дачу в садоводстве… и все денежные средства на счетах, я завещаю своему сыну, Смирнову Кириллу Андреевичу».

Тишина.

Кирилл ухмыльнулся, посмотрел на меня и сказал громко, чтобы все слышали:

– Ну что, Лиза? Ты была всего лишь бесплатной сиделкой. Бесплатной. Мама все правильно сделала. Кровь есть кровь. А ты… ты ей никто. Спасибо, что подмывала ее, конечно. Я тебе 10 тысяч скину за труды.

Его жена хихикнула.

Я ничего не ответила. Я все равно ничего не ждала. Квартира была папина, но после смерти папы Валя успела приватизировать ее на себя – папа так захотел, чтобы у нее был угол. Я знала, что по закону она имела право завещать ее сыну. Я была готова уйти. Я уже собрала вещи в коробку. У меня ничего не было, кроме ее руки в моей памяти.

Я вышла с похорон и пошла пешком домой. Точнее, уже не домой. Просто шла по снегу.

А на следующий день он позвонил и завопил. Так завопил, что я отодвинула телефон от уха.

– ТЫ ЧТО СДЕЛАЛА?! ТЫ, ДУРА! ТЫ ЧТО НАТВОРИЛА С КВАРТИРОЙ?! ТЫ ЧТО СДЕЛАЛА С ДАЧЕЙ?!

Я не поняла. Я сказала:

– Я ничего не делала. Я вчера только вещи забрала.

– ВЕЩИ?! КАКИЕ ВЕЩИ?! КВАРТИРА! ТЫ ЧТО, НЕ ЗНАЛА?!

Оказалось, что Кирилл поехал вступать в наследство. Пришел в квартиру – а там…

Через час он приехал ко мне в общежитие, куда я переехала к подруге. Ворвался, красный, потный, без пальто.

– Ты! Ты знала! Ты специально!

И бросил мне на стол документы. Выписку из ЕГРН и письмо от матери.

Я взяла письмо. Почерк Валин, дрожащий, последние буквы она писала уже через силу.

«Кирюшенька, сынок, — писала она. — Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет, и Лиза тебе его отдала. Прости меня, сынок. Я тебя очень люблю. Ты — моя кровь. Моя первая любовь, мой первенец. Но любовь — это не только кровь. Любовь — это руки, которые тебя моют, когда тебе стыдно. Это голос, который читает тебе стихи, когда тебе больно. Это девочка, которая 8 месяцев не спала рядом с тобой, а ты даже не позвонил.

Я завещала тебе все, сынок. Все, что у меня было. По закону.

Только у меня ничего не было уже последние 4 месяца.

Квартиру я подарила Лизе. Дарственную оформила 4 месяца назад, когда ты сказал, что у тебя ипотека и тебе некогда приехать. Я вызвала нотариуса и подарила ее девочке, которая стала мне дочерью. Потому что я не могла оставить ее на улице. Это папина квартира, но папа бы хотел, чтобы она досталась Лизе. А я… я просто исполнила его волю. Дарственная уже в реестре. Квартира — Лизы.

Дачу я тоже подарила Лизе. Еще раньше. 5 месяцев назад. Потому что ты сказал, что дача тебе не нужна, там комары.

А деньги… Денег у меня не было, сынок. Все, что было — 320 тысяч на сберкнижке — я потратила на похороны и на то, чтобы отдать долги Лизе за лекарства. Я брала у нее деньги, она не говорила тебе. Она отдала все свои сбережения — 180 тысяч — на мои обезболивающие, которые не входят в ОМС. А ты прислал 5 тысяч один раз.

И еще, сынок. У меня остался долг. Кредит на 400 тысяч, который я взяла на лечение в платной клинике, когда бесплатная химия перестала помогать. Я надеялась пожить подольше, чтобы увидеть, как Лиза закончит институт. Не получилось. Кредит застрахован не был. По завещанию, вместе с имуществом, к тебе переходит и долг. Так как имущество — это теперь только долг, то он — твой. Прости.

И последнее. В квартире, в моей комнате, под половицей, я оставила тебе коробку. Там твои детские фотографии, твой первый зубик и локон. Я все хранила. Забери, пожалуйста. Это все, что я могу тебе дать, кроме жизни, которую я тебе дала 35 лет назад.

Твоя мама. Валя.

P.S. Лизу не обижай. Она — святая. А ты… ты просто мой сын. Я тебя люблю, даже такого».

Кирилл сидел на стуле в общежитии и рыдал. Взрослый мужик, бизнесмен из Москвы, в дорогом костюме, рыдал, как ребенок, размазывая слезы по лицу.

– Она… она мне квартиру с долгом завещала? — прошептал он. — 400 тысяч долга?

Я кивнула.

– И дачу она тебе подарила? И квартиру?

Я кивнула снова.

– А я… я ей сказал, что она — бесплатная сиделка? — он посмотрел на меня. — Лиза, я… я…

Я молчала. Что я могла сказать?

Он встал, подошел ко мне и упал на колени. Прямо в общежитии, где сидели три мои соседки и смотрели, открыв рот.

– Лиза, прости меня! Прости! Я… я думал, мама вечно будет! Я думал, успею! Я думал, бизнес важнее! А она… она умирала, а я… Я даже не знал, что у нее рак! Я думал, она просто болеет!

Я села рядом с ним на пол.

– Кирюша, — сказала я тихо, впервые назвав его так, как называла Валя. — Она тебя до последнего ждала. Каждый день спрашивала: «Кирюша не звонил?». Я говорила: «Звонил, сказал, что любит». Я врала ей. Каждый день врала, чтобы ей не было больно. А ты не звонил.

Он выл.

А потом мы вместе поехали в квартиру. В мою теперь квартиру. Подняли половицу. Там действительно была коробка. Старая, из-под конфет. А в ней — его детские фото, где Валя молодая, красивая, держит его на руках. И локон. И зубик.

И еще одно письмо. Уже для меня.

«Лизонька, доченька, — писала Валя. — Если ты читаешь это, значит, Кирюша все узнал и, надеюсь, понял. Не держи на него зла. Он не плохой, он просто глупый, как все мальчики, которые думают, что мамы вечные.

Квартира — твоя. Живи в ней, рожай детей, пусть в ней снова будет шумно. Я дарю ее тебе не за то, что ты меня мыла. А за то, что ты назвала меня мамой в последнюю ночь. Я слышала. Ты прошептала: «Мамочка, не уходи». И я тогда поняла, что прожила жизнь не зря. У меня было двое детей. Сын, которого я родила, и дочь, которую я вырастила.

Береги Кирюшу. Он дурак, но он мой дурак. И твой брат.

Твоя мама Валя».

Сейчас прошло полгода. Кирилл долг по кредиту выплатил. Сказал, что это самое малое, что он может сделать. Он приезжает к нам раз в месяц. Привозит не конфеты, а просто продукты. Сидит на кухне, в той самой квартире, которая теперь моя, и плачет, глядя на ее пустую комнату.

А я закончила институт. И на стене в квартире висят две фотографии. Мамина — той, которая меня родила, и Валина — той, которая меня вырастила и которая научила меня самому главному: любовь — это не кровь и не завещание. Любовь — это когда ты держишь за руку человека до самого конца, даже если он завещал все не тебе.

И когда Кирилл в прошлый раз уезжал, он обнял меня и сказал:

– Спасибо, сестренка. За то, что была ей дочерью, когда я не был сыном.

И я простила его. Потому что Валя так хотела.