Стой, куда собралась?! — Виктор перегородил

— Стой, куда собралась?! — Виктор перегородил жене проход. — А кто будет с моей матерью сидеть? У меня времени нет!

Настя перестала считать поездки на четвертый день. Поднималась в шесть утра и ехала через весь город к Зинаиде Павловне — матери Виктора, которая две с половиной недели назад сломала шейку бедра. Операцию сделали, титановый сустав поставили, но восстановление шло медленно.

Первые три дня все было по-человечески. Зинаида Павловна принимала помощь с благодарностью — брала Настину ладонь, прижимала к щеке и шептала: «Спасибо, доченька». Виктор тоже одобрительно кивал, провожая жену до двери.

К концу первой недели благодарность испарилась. Виктор начал воспринимать поездки жены как должное. Однажды вечером он бросил фразу, от которой у Насти загорчило во рту.

— Ну это же женское — за больными ухаживать. Такое, сестринское призвание.

— Сестринское? — Настя посмотрела на него прямо. — У нее есть сын. И это не я.

— Я не то имел в виду…

— Я поняла, что ты имел в виду, Виктор. Ты имел в виду, что тебя это не касается.

Он отмахнулся — тем самым привычным движением, которым всегда заканчивал неудобные разговоры. Настя сжала зубы и тогда смолчала.

Настя урезала рабочий день на два часа. Но по факту потери вышли куда больше: дорога до Зинаиды Павловны, уход, готовка, обратная дорога — еще плюс четыре часа сверху. Зарплата упала на треть, а сил стало вдвое меньше.

Она приехала к свекрови в обед. Помыла ее, перестелила постель, сварила суп. А потом присела на край кровати.

— Зинаида Павловна, мне надо с вами поговорить.

— Слушаю, Настенька.

— У меня тоже есть своя жизнь. Моя мама тоже болеет — я к ней уже третью неделю попасть не могу. Я сократила работу, но дорога к вам забирает еще четыре часа. Дважды в день туда-сюда — это уже не помощь, это вторая работа. Бесплатная.

Свекровь кивнула. В ее глазах промелькнуло понимание — и сразу за ним что-то похожее на страх.

— Я знаю, что ты устаешь, — тихо сказала она. — Шейка бедра — это не рука. Тут минимум два месяца. Но мне больше некого попросить.

Вечером Настя позвонила Геннадию — брату Зинаиды Павловны. Он жил в двадцати минутах от сестры.

— Геннадий Павлович, Зинаиде Павловне нужна помощь. Я одна не вытягиваю.

— Настя, ну ты же жена ее сына. У меня своя семья, свои дела. Это ваша ноша.

— Интересное слово — «ноша». Когда Зинаида Павловна давала вам деньги на ремонт, это было семейное. А когда ей самой понадобилась помощь — сразу «ноша», и почему-то моя. Удобно считаете.

В трубке щелкнуло. Геннадий бросил трубку, не прощаясь.

Настя предложила Виктору на время переехать к его матери. Он посмотрел так, будто она предложила ему жить в палатке.

— Жить у матери?! Мне до работы оттуда час пилить! Категорически нет.

— А мне до нее — полтора. И я езжу каждый день. По два раза.

— Ну… у тебя график гибче, — он замялся, подбирая слова.

— Мой график ужался до огарка, Виктор. Но тебе оттуда не видно, понимаю. Ладно. Давай хотя бы на такси деньги.

Виктор дал. Сумма оказалась унизительной — хватило ровно на четыре поездки.

— Четыре поездки, — Настя посмотрела на купюры. — Я езжу дважды в день, туда и обратно — это уже четыре. Это ровно на один день. А дальше что?

— Не знаю, придумай что-нибудь. Я тебе не банкомат.

«Придумай что-нибудь» — универсальная фраза людей, которые не собираются ничего делать. Настя убрала деньги и ничего не ответила. Чаша ее терпения еще не треснула, но дно уже просвечивало.

Ровно через две недели Настя не вернулась домой. Она уложила Зинаиду Павловну, сменила памперсы, приготовила завтрак на утро и легла на диване в соседней комнате. Ехать час ради пяти часов сна не было смысла.

Телефон зазвонил в половине десятого.

— Ты где?! — голос Виктора был не встревоженным. Он был злым.

— У твоей мамы. Устала. Нет смысла ехать домой, чтобы утром опять мчаться обратно.

— А ужин?! Я голодный сижу!

— Виктор, тебе сорок два года. Инструкция к плите была в коробке при покупке. Советую почитать.

— Ты обнаглела! Берега потеряла! Это не дело — ночевать непонятно где!

— Непонятно где? Я у твоей матери, Виктор. У женщины, которая без чужой помощи до туалета дойти не может. Ты помнишь, что такая женщина существует? Или для тебя она — абстракция?

— Не перекручивай!

— Я не перекручиваю. Я раскладываю по местам то, что ты раскидываешь. Спокойной ночи.

Он бросил трубку. Настя положила телефон и долго смотрела в потолок. Злость и обида смешались в такой коктейль, который уже невозможно было проглотить.

Утром она пришла к Зинаиде Павловне. Помочила, перестелила, сварила обед. А потом села рядом и сказала то, что зрело целую неделю… Продолжение чуть ниже в первом комменте

— Зинаида Павловна, я больше так не могу, — тихо сказала Настя. — Я вас очень уважаю. Вы мне никогда плохого слова не сказали. Но я не выдержу еще месяц в таком режиме. Я не железная. Я езжу к вам два раза в день, я не сплю, я потеряла треть зарплаты, я не была у своей мамы три недели, а у нее тоже давление и сердце. А ваш сын считает, что я должна еще и ему ужин готовить, когда возвращаюсь в одиннадцать вечера.

Зинаида Павловна молчала. Смотрела в окно. Потом вздохнула.

— Настенька, ты права. Я все вижу. Я лежачая, а не слепая. Ты ко мне как к родной. А мой сын… — она запнулась. — Я его так воспитала. Я сама виновата. Я всегда все за него делала. В школе, в институте. Жена должна, невестка должна. А сын — он работает, он устает. Я сама ему эту мысль в голову вложила.

— Я не прошу вас его ругать, — сказала Настя. — Я прошу вас поговорить с ним. Потому что меня он не слышит. Скажите ему, что вам нужен не только я. Что вам нужен он.

— Скажу, дочка. Обязательно скажу.

Настя доделала все дела и поехала домой. Впервые за две с половиной недели днем, а не ночью. Открыла дверь ключом. Виктор сидел на кухне. Перед ним стояла пустая сковородка. В раковине — гора посуды за три дня.

— Явилась? — бросил он, не поднимая головы.

— Явилась, — Настя сняла куртку. — У тебя совесть есть?

— Это у тебя совести нет! Бросила мужика голодного! Мать бросила! Ночевала неизвестно где!

— Я ночевала у твоей матери, Виктор. У твоей лежачей матери, которую я мою, кормлю и которой меняю памперсы. Пока ты тут сидишь голодный. Ты знаешь, что она не может сама до туалета дойти?

— Знаю! И что? Я работаю! Я деньги зарабатываю! Кто-то должен работать в этой семье!

— Ты зарабатываешь, — Настя села напротив. — А я что делаю? Я что, не работаю? Я сократила себе день. Я потеряла двенадцать тысяч за две недели. Я трачу на маршрутки по триста рублей в день. Ты дал мне денег на один день. Один день, Виктор. А потом сказал — разберись как-нибудь. Это твоя мать. Не моя. Твоя.

— Она и твоя тоже! Ты моя жена! Значит, она тебе тоже мать!

— Жена — не значит бесплатная сиделка. Жена — это партнер. А партнеры договариваются. Ты со мной договорился? Ты спросил, могу ли я? Хочу ли я? Ты просто поставил меня перед фактом.

Виктор встал, прошелся по кухне.

— И что ты предлагаешь? Бросить ее? Пусть лежит в своих… в этом всем?

— Я предлагаю делить. Я предлагаю решения, а не твое «разберись как-нибудь». Слушай. Вариант первый: мы нанимаем сиделку. Хотя бы на полдня. Приходящую. Я нашла, женщина берет две тысячи в день. Это шестьдесят тысяч в месяц. Мы можем скинуться с Геннадием.

— Шестьдесят тысяч?! Ты с ума сошла? У меня нет таких денег!

— А у меня есть? Я уже потеряла больше. Вариант второй: ты берешь отпуск за свой счет на две недели. Хотя бы на две недели. Сидишь с матерью сам. Я буду приезжать после работы, на ночь. Мы разделим.

— Отпуск?! Мне никто не даст отпуск! У нас проект!

— Вариант третий, — Настя посмотрела ему в глаза. — Я продолжаю ездить один раз в день. Один. Вечером. Утром ты заезжаешь к ней перед работой. Кормишь, даешь таблетки, моешь. Вечером — я. И мы оба ездим к ней в выходные по очереди. Это честно.

Виктор замолчал. Долго молчал.

— Я не умею за ней ухаживать, — буркнул он наконец. — Я не умею эти… памперсы менять. Я мужик.

— А я умею? Думаешь, я родилась с этим умением? Я научилась, Виктор. За три дня. Потому что надо было. Ты тоже научишься. Ничего сложного. Я тебе покажу.

— Нет. Я не буду. Это бабское дело.

Настя встала. Внутри у нее что-то щелкнуло. Не громко. Тихо. Как лопается последняя нитка.

— Тогда я уезжаю к маме, — сказала она спокойно. — На неделю. Я три недели у нее не была. У нее тоже давление. Я поеду к своей матери. А ты остаешься со своей. Один на один. Без бабских дел. Посмотрим, как ты справишься.

— Ты не посмеешь! — Виктор вскочил. — Ты моя жена! Ты должна!

— Я уже все, что должна, отдала, — Настя пошла в спальню, достала сумку. — Я две с половиной недели была одна. Теперь твоя очередь побыть одному. Ключи от твоей мамы на тумбочке. Еда в холодильнике у нее есть до завтра. Дальше — сам.

— Стой, куда собралась?! — Виктор встал перед ней, загородив дорогу. — Кто будет смотреть за моей матерью? У меня нет времени!

— А у меня было? — Настя посмотрела на него снизу вверх. — У меня было время? У меня была вторая жизнь? Я тоже работаю, Витя. Я тоже устаю. Разница только в том, что я не кричала, что у меня нет времени. Я просто брала и делала. Теперь твоя очередь.

Она отодвинула его плечом и вышла. Виктор остался стоять в прихожей с ключами в руке.

Настя поехала к своей маме. Мама жила в маленьком доме на окраине, с огородом. Увидев дочь с сумкой, она сразу все поняла.

— Что, довели?

— Довели, мам.

— Ну и правильно, что приехала. Ложись, отдыхай. Я тебе чаю налью.

Настя проспала двенадцать часов. Впервые за месяц. Проснулась от тишины. Никто не звонил, никто не просил, никто не требовал супа.

А у Виктора начался ад.

Утром он проспал. Приехал к матери только в девять, злой, небритый. Зинаида Павловна лежала мокрая, голодная. Увидев сына, она заплакала.

— Витя, ты где был? Настя всегда в семь приходила…

— Я работаю, мам! Я не могу в семь!

Он кое-как поменял ей памперс, при этом чуть не вырвало. Руки тряслись. Суп разогреть не смог — микроволновка не работала, он не знал, как включить. Дал ей холодный хлеб и таблетки.

— Мам, я поеду на работу, вечером заеду.

— Витя, а обед? А помыть?

— Вечером! Все вечером!

Он убежал. На работе получил выговор за опоздание. Весь день сидел как на иголках. В обед позвонила мать, плакала в трубку, что хочет в туалет, а не может встать. Он бросил все и поехал снова через весь город. Начальник посмотрел волком.

Вечером он позвонил Насте.

— Возвращайся. Я не справляюсь.

— Я знаю, — ответила Настя спокойно. — Это тяжело. Я тебе говорила.

— Настя, ну хватит. Я понял. Я был не прав. Возвращайся.

— Я вернусь, Витя. Но не как раньше. Мы будем делать вместе. Ты утром, я вечером. Или нанимаем сиделку и платим пополам с Геннадием. Выбирай.

Виктор молчал.

— Я… я поговорю с Геннадием.

Геннадий, когда Виктор ему позвонил и рассказал, что Настя уехала, сначала засмеялся.

— Ну а что ты хотел? Девка молодая, ей надоело. Жена должна, ты что.

— Она не должна, — вдруг сказал Виктор. — Она две недели одна пахала. А я… я даже памперс поменять не могу. Мне стыдно, дядя Гена.

Геннадий замолчал. Потом вздохнул.

— Ладно, приезжай завтра. Поговорим. Может, скинемся на сиделку. У меня тоже совесть есть, хоть и глубоко закопана.

На следующий день Виктор, Геннадий и Настя встретились у Зинаиды Павловны. Настя приехала от мамы, свежая, отдохнувшая, но с твердым взглядом.

— Значит так, — сказала она, не садясь. — Я люблю Зинаиду Павловну. И я готова помогать дальше. Но на нормальных условиях. Я приезжаю один раз в день, вечером, после своей работы. Утром приезжает Витя. Перед своей работой. Два часа. Покормить, помыть, дать лекарства. В выходные — по очереди, один день я, один день вы, Геннадий Павлович. И два раза в неделю приходит сиделка, которую мы оплачиваем втроем. Она будет делать тяжелую работу — мыть полы, стирать. Я нашла женщину за полторы тысячи в день. Это три тысячи в неделю. По тысяче с каждого. Это подъемно.

Геннадий крякнул.

— Тыща в неделю — это терпимо.

Виктор кивнул. Он смотрел на мать, которая лежала и слушала, и ему было стыдно смотреть ей в глаза.

— Я согласен, — сказал он тихо. — Я буду утром приезжать. Научи меня, Насть. Как памперсы… ну… менять.

— Научу, — сказала Настя. И впервые за две недели улыбнулась ему не горько, а по-настоящему.

Зинаида Павловна заплакала.

— Простите меня, дети, — прошептала она. — Я старая, никому не нужная… Я вам жизнь порчу.

— Мам, не говори так, — Виктор подошел и взял ее за руку. За ту самую руку, которую две недели брала Настя. — Ты нам нужная. Просто… мы тоже люди. Мы устаем. Мы не знали, как правильно.

Сиделку нашли. Женщину звали Люба, ей было пятьдесят, у нее был опыт. Она приходила по вторникам и пятницам, делала все быстро, споро.

Виктор действительно стал вставать в пять тридцать. Ехал к матери. Сначала у него ничего не получалось. Он злился, матерился, но делал. Через неделю он уже ловко менял постель, варил кашу, давал таблетки по часам. Он начал разговаривать с матерью. По-настоящему разговаривать, а не бросать «как дела, мам?» на бегу. Он узнал, что она боится не встать никогда, что ей снятся покойный муж и молодость.

— Мам, ты встанешь, — говорил он ей утром, держа за руку. — Врач сказал, еще месяц — и на костыли. А потом и сама пойдешь.

А вечером приезжала Настя. Она уже не была загнанной лошадью. Она приезжала, улыбалась, привозила что-то вкусное. Они с Зинаидой Павловной болтали, смотрели сериалы.

Однажды вечером Зинаида Павловна сказала ей:

— Спасибо, что не бросила меня, Настенька. И спасибо, что не бросила моего дурака. Ты его научила быть сыном. Я не смогла.

— Он и был сыном, — ответила Настя. — Просто ему никто не показал, что это тоже работа. Не только деньги приносить.

Через два месяца Зинаида Павловна встала на костыли. Через три — пошла сама, с ходунками. Врач сказал, что восстановление идет отлично, потому что за ней хорошо ухаживали. И потому что она хотела встать.

В тот день, когда она сделала первые шаги по квартире без ходунков, Виктор и Настя были у нее оба. Она прошла от кровати до кухни — пять метров, которые показались марафоном. И заплакала, и засмеялась.

— Дошла! — сказала она. — Дошла сама!

Виктор обнял мать, Настя обняла свекровь. И в этой маленькой кухне, где два месяца назад пахло болезнью и усталостью, запахло пирогами. Зинаида Павловна настояла, что сама их испечет. Пусть сидя, пусть медленно, но сама.

Вечером, когда они ехали домой вместе, Виктор сказал:

— Насть, прости меня. За то «женское дело». Я идиот.

— Ты не идиот, — сказала Настя, глядя в окно. — Ты просто привык, что все само делается. А оно не само. Ни суп сам не сварится, ни памперс сам не поменяется.

— Я теперь знаю, — он взял ее за руку. — Я больше так не скажу. Никогда.

Настя посмотрела на него и кивнула. Она знала, что теперь так и будет. Потому что иногда, чтобы человек научился ценить чужой труд, ему надо самому один день побыть на этом месте. Без криков, без упреков. Просто побыть.

И они поехали домой. Вдвоем. Где их ждала немытая посуда, которую теперь мыл тот, кто первым ее увидел.