РОДИШЬ КАК МИЛЕНЬКАЯ! 70-летний дед

РОДИШЬ КАК МИЛЕНЬКАЯ!
70-летний дед приютил сиротку и через 9 месяцев она родила. Врачи онемели…

Когда соседка тетя Зина привела к Ивану Петровичу худенькую девочку, деду стало не по себе. Девчонка в старенькой, не по размеру куртке, с большими глазами, как у напуганного олененка. Руки в карманах, плечи подняты к ушам, будто от любого громкого слова готова бежать.

– Это Алина, – сказала соседка, подталкивая девочку вперед. – Мать у нее, Царствие Небесное, год как умерла. Отец пил, да и сгинул вскоре. Определили в приют в район, а она не выдержала – сбежала. Скиталась по подружкам, а теперь и подружкина мать выгнала. Ты один живешь, Ваня… Приюти хоть на время. Тебе не в тягость, а ей – крыша над головой.

Иван Петрович, старик семидесяти трех лет, давно остался вдовцом. Жена Клавдия умерла пять лет назад. Сын в Новосибирске, дочь в Краснодаре – звонят по праздникам, приезжают раз в два года. Дом у него был большой, крепкий, пятистенок, с печкой, которую он до сих пор топил сам. В доме было слишком тихо. Так тихо, что он разговаривал с котом.

Сердце его защемило. Он посмотрел на девчонку. Ей было семнадцать с половиной. Он знал ее семью – жили через три дома. Мать ее, хорошая была женщина, работала в библиотеке.

– Ну что ж, дочка, заходи, – тихо сказал он, открывая дверь шире. – Чего на пороге стоять. Зина, ты иди, я разберусь.

Зина кивнула и быстро ушла, будто боялась, что он передумает.

Девочка зашла, не поднимая глаз. Иван Петрович поставил чайник, достал хлеб, сало, варенье.

– Меня Иван Петрович зовут. А тебя Алина, значит. Сколько тебе лет-то?

– Семнадцать… скоро восемнадцать, – прошептала она.

– Есть хочешь?

Она кивнула. Ела быстро, жадно, но старалась сдерживаться, отламывала хлеб маленькими кусочками.

И тут он заметил. Даже под широкой курткой было видно – живот. Небольшой еще, но уже округлый, выдающий. Месяц пятый, может, шестой.

Иван Петрович не стал ничего спрашивать. Налил ей еще чаю покрепче, с сахаром.

– Вон там комната Клавдии была, – показал он на маленькую светлую комнату с геранью на окне. – Там кровать, чистое белье. Ложись, отдыхай. А утром поговорим. Родишь как миленькая у меня, в тепле и покое, а не по углам. Не бойся.

Он сказал это по-стариковски, по-деревенски. Так в их краях говорят беременным, когда хотят подбодрить: «родишь как миленькая» – значит, легко, хорошо, без беды. Без всякого второго смысла.

Алина вдруг заплакала. Беззвучно, плечи затряслись. Слезы капали в чай.

– Вы… вы не выгоните?

– Да ты что, глупая, – он махнул рукой. – Я свою Клавдию когда рожала, помню, как боялась. А ты одна. Оставайся. Только одно условие – в больницу надо. На учет встать. Я Зинку попрошу, она фельдшер.

Так она и осталась.

Первые недели Алина почти не разговаривала. Спала по полдня, ела, помогала по дому молча. Мыла посуду, подметала, будто боялась, что если будет бесполезной – выгонят. Иван Петрович делал вид, что не замечает, но оставлял ей работу полегче: картошку почистить сидя, лук перебрать.

Постепенно оттаяла. Оказалось, история ее простая и горькая. В приюте было несладко, а главное – там сразу, как узнали, что беременна, начали давить: «откажись, тебе 17, куда тебе ребенок, государство воспитает». А она не хотела отказываться. Отец ребенка – мальчишка из ПТУ, испугался и пропал, телефон сменил. И она решила – уйду, рожу сама. Пусть как будет.

Иван Петрович слушал и кряхтел. Ругал про себя того мальчишку, ругал систему, которая пугает девчонок вместо помощи.

Он стал для нее дедом. Настоящим. Возил на стареньком своем «УАЗике» в районную поликлинику, сидел в очереди с бабками, пока ее смотрели. Врачи качали головами: девочка сильно истощена, анемия, вес 46 килограммов при росте 164, беременность на фоне стресса. «Бабушка, надо ложиться на сохранение», – говорили ей. А он покупал ей творог, мясо, яблоки, хотя пенсия у него была небольшая. Заставлял пить молоко с медом.

Вечерами они сидели на кухне. Он рассказывал про свою Клавдию, как она рожала сына, как он сам боялся зайти в роддом. Она рассказывала, как мама читала ей сказки в библиотеке после закрытия.

Он отремонтировал детскую кроватку – ту самую, в которой спали его дети и внуки, она хранилась на чердаке. Покрасил, высушил на солнце. Соседки сначала шептались: «Вон, Петрович молодку привел, старый кобель». А потом увидели, как он идет с ней, поддерживая под руку, как несет ее сумку с анализами, и замолчали. А потом и вовсе стали помогать – кто пеленок принесет, кто чепчиков навяжет.

Девять месяцев пролетели.

За месяц до родов Алина переваливалась уже как уточка. Ей исполнилось восемнадцать. Они отметили тихо, чаем с тортом «Наполеон», который Иван Петрович сам испек по рецепту жены, сверяясь с ее старой тетрадкой.

– Дед Иван, а если я не смогу? – спросила она однажды ночью, когда у нее начались тренировочные схватки, и она испугалась.

– Сможешь, дочка, – сказал он, укрывая ее одеялом. – Ты сильная. Ты сильнее, чем думаешь. Ты уже столько вытерпела. Родишь как миленькая. Я рядом буду.

Роды начались рано утром, в конце августа. Воды отошли, когда они пили чай. Иван Петрович, хоть и сам фельдшером был в армии, перепугался до смерти. Вызвал скорую, собрал заранее приготовленный пакет – документы, пеленки, воду.

В районной больнице ее сразу увезли в родзал. А его оставили в коридоре. Он сидел на лавке, мял в руках кепку, молился, как умел. Четыре часа. Пять часов.

Потом вышла врач, молодая, усталая, и сказала:

– Иван Петрович, вы кем ей приходитесь?

– Дедом. Приемным дедом.

– Пойдемте.

У него сердце упало.

Он зашел в палату. Алина лежала бледная, мокрая, но улыбалась. А рядом, в кювезе, лежали… двое.

Двойня. Два мальчика. Крошечные, красные, но горластые, кричали наперебой.

И вот тут врачи и онемели. И не только от двойни.

Дело в том, что на всех УЗИ в районе, на старом аппарате, видели один плод. Один. Сказали – мальчик, небольшой. А родилось двое. Два мальчика, 2400 и 2600 граммов. Здоровые. Как так пропустили второго – непонятно. Аппарат старый, девочка худенькая, второй спрятался за первым. Бывает, но редко.

Второй момент, от которого врачи онемели – как она родила. При ее диагнозах, при ее анемии, при ее весе, при первой беременности и двойне – обычно это экстренное кесарево, реанимация, проблемы. А она родила сама. За шесть часов. Без разрывов, без осложнений. Акушерка, женщина с тридцатилетним стажем, только и сказала: «Деточка, да ты как миленькая родила! Как по учебнику! Богатыри же!»

Иван Петрович стоял, смотрел на два свертка и плакал. Слезами старика, который давно не плакал. Он, который думал, что жизнь его уже дожита, что осталось только ждать своей очереди на погост рядом с Клавдией, вдруг снова стал нужен.

Алина назвала мальчиков в честь деда и его покойного сына – Ваня и Сережа. Иван и Сергей.

Что было дальше?

А дальше началась другая жизнь. Трудная, но живая.

Иван Петрович оформил опеку. Сначала временную, потом постоянную. Ему помогли в соцзащите, удивившись, но увидев дом, чистый, теплый, и его самого – крепкого еще старика. Алина пошла в вечернюю школу, заканчивала 11 класс, пока дед качал коляску-двойню. Он вставал ночью, хотя ему было тяжело. Грели воду, разводили смесь, когда молока не хватало.

Соседки, те самые, что шептались, теперь стояли в очереди понянчить. Тетя Зина стала крестной.

Сын и дочь Ивана Петровича, узнав новость, сначала опешили, а потом приехали. Увидели дом, полный детского крика, пеленок, бутылочек, и старика-отца, который помолодел лет на десять, который снова командует, учит, ругается, что «не так пеленаете».

– Пап, ты с ума сошел? Тебе 73, а тут двое младенцев! – сказал сын.

– А мне теперь есть зачем жить, – ответил Иван Петрович, держа на каждой руке по внуку. – А то я уже помирать собрался. А теперь вот – до армии их поднять надо. До свадьбы.

Алина не сидела на шее. Как только мальчишкам исполнилось полтора года и их взяли в ясли, она пошла работать в ту же библиотеку, где работала ее мама. Заочно поступила в педагогический. Она оказалась очень хорошей мамой – строгой, но нежной. Мальчишки звали Ивана Петровича «деда», а ее «мама».

Однажды, уже через два года после родов, в деревню приехал тот самый парень из ПТУ. Узнал, что двойня, пришел, мялся у калитки. Хотел «поговорить». Алина вышла к нему с коляской.

– Это мои дети, – сказала она спокойно. – И его, – кивнула на дом, где Иван Петрович колол дрова. – А тебя здесь нет. Иди.

Парень ушел.

Врачи потом еще долго вспоминали тот случай на планерке: «Помните, девочка-сирота, 46 килограммов, а родила двойню сама, как миленькая?» И ставили ее в пример студентам-практикантам, как пример того, что такое сила материнского организма и хороший уход.

А Иван Петрович прожил еще восемь лет. Успел увидеть, как Ваня и Сережа пошли в первый класс, в белых рубашках, с ранцами, которые он сам им купил. Успел научить их рыбачить, строгать скворечники, не бояться темноты.

Он умер тихо, во сне, в своей кровати. На похоронах было полдеревни. Алина стояла с двумя уже высокими мальчишками, держала их за руки и не плакала, потому что он просил: «Ты не плачь, дочка, ты живи».

Дом он завещал ей. Официально. И сбережения свои небольшие – 300 тысяч, которые копил на похороны, завещал «на учебу внукам».

На его могиле, рядом с Клавдией, теперь всегда живые цветы. И маленькая деревянная табличка, которую сделали мальчишки на уроке труда: «Нашему деде Ване. Спасибо, что приютил нашу маму».

Вот так иногда чужая беда становится своим счастьем. Одинокий старик, который боялся умереть в пустом доме, приютил напуганную девочку, которая боялась рожать одна. И через девять месяцев в доме стало на два голоса больше. И врачи онемели не от чуда медицины, а от чуда человеческого. От того, что иногда достаточно одного человека, который скажет: «Заходи, дочка. Родишь как миленькая. Я рядом».